Давайте выпьем
Ростовская мебель
 

Проститутки москвы

Содержание

ПРОСТИТУТКА БЫЛА ИСПОЛЬЗОВАНА ДЛЯ РАСПРАВЫ С ЖУРНАЛИСТОМ

   Журналиста арестовали в кабинете прокурора города Душанбе Рустамбекова. Обвинение было предъявлено спустя три месяца, пока между прокурором республики Буларгиным и местным генсеком действовала договоренность сделать паузу. Вдруг кто вступится? Тогда арест можно признать недоразумением, либо, что уже было заготовлено, пустить дело по более сложному пути.

   Даже им, которым служил придуманный ими же закон, было ясно, что строить обвинения на показаниях шлюшки Гуриной, доставленной из Москвы, не очень и серьезно. Срабатывал стереотип идеологической системы. Известный в республике молодой журналист, к тому же приехавший из Москвы, и туповатая уличная девка, подобно сотням таких же ищущих женихов в южных республиках. Там, где о них ничего не знают.

   Позже одним из пунктов обвинения станет удивительное заключение, что особая опасность преступлений журналиста вызвана именно этим его талантливостью и известностью.

   Местная партийная мафия готовилась к расправе и выжидала. Перепуганно притихли журналисты из молодежной газеты. Пьяница редактор, выбросивший жену со второго этажа тремя месяцами раньше, получивший за это предупреждение из Большого дома. Система любила проколовшихся по пьянке, по семейному вздору, по мелкому казнокрадству. Проколовшийся работник был надежнее - он не дернется. Второй секретарь республики Коваль был выставлен из сытой Москвы именно за поколачивание супруги. Поколачивание, ставшее недопустимо широко известным. Не сумел скрыть дрязги - не соответствуешь уровню столицы, езжай руководить республикой поменьше.

   Журналист совершил преступление наихудшее - он заронил сомнение в Мудрости происходящего и в Мудрости Решающих. Газету с его заметкой о недостаточной мудрости происходящего собирали по киоскам и подписчикам. Редактор газеты недолго держался за свой пост, хотя и всячески отмежевывался от строптивца. Система не прощает. Потом он с трудом пристроился в партийную газету, откуда за редкую бездарность и обыкновенное пьянство был выставлен. Потом он так и исчез.

   В безвестии пропал и прокурор Душанбе, однажды на чем-то серьезно попавшийся, а можно только догадываться, что это такое было, возможно, что его съели более прыткие, идущие снизу. Он постирался в адвокатуре, однако здесь помимо услужливости надо хоть что-то знать. Следы его затерялись. Местный генсек удачно умер, и, прежде чем ахнула перестройка, его сменили двое. Причем первый из сменившихся влетел в громкую историю, по пьянке подравшись на Памире с новым вторым секретарем, присланным из Москвы. Поэтому тот местный генсек был забыт, другим генсекам повезло менее.

   Прокурор Буларгин сумел пристроиться в Москве, но ненадолго: умер. Второй секретарь Коваль умер.

   Журналист прошел круги ада, раньше приготовленного для него времени вырвался из лагерей, получил три образования, издал три десятка книг.

   Жертвы терпеливее палачей.

   Журналиста продержали в камере предварительного заключения около месяца. Спустя годы он узнает, что ему досталась лучшая доля. Камера была довольно просторная (два метра на два метра), с деревянным настилом. В других камерах лежали на бетонном полу. Его было предписано держать в одиночестве, но однажды в КПЗ что-то перепутали и на ночь втолкнули в камеру квартирного вора.

   Так журналист узнал, что такое игра в футбол катышками из хлебной мякоти, а по лагерям и пересылкам республики Мудрых пополз слух о необычном заключенном.

   Утром ошибка была обнаружена, квартирного вора немедленно перевели. Расставались дружески, журналист вспоминал о нем с симпатией и с первым пониманием тюремного товарищества.

   Предвариловка полные сутки была наполнена звуками. Лязг дверей и кормушек, шарканье гражданских ног, грохот кирзы, крики и угрозы. По ночам надзиратели насиловали задержанных женщин.

   С первого часа журналист объявил голодовку. В его тренированном теле спортсмена жила редкая сила и выносливость. Тем временем заместитель редактора молодежной газеты Иванов доедал редактора Пономаренко. Позже Максимов обнаружит в своем деле анонимку, явно надиктованную Ивановым. Впрочем, его это мало удивит. Он и раньше знал, как Иванов прокладывал себе дорогу к постам.

   Спустя годы Иванов всплывет помощником местного генсека в соседней республике, будет много лет ему прислуживать, будет душить все живое, почует что-то исходящее из будущего, раньше обычного сбежит с сытого поста на крохотный местный журнал, а когда грянет гром над бывшим местным генсеком, и не почешется выразить ему, Кормильцу и Самому Мудрому Здесь свое сочувствие. Потом бросит и журнальчик, где еще помнили, откуда он явился, и лихо пристроится собственным корреспондентом в "Литературную газету" и станет клеймить тех, кто его десятилетие подкармливал.

   Мелкие негодяи дальновиднее больших палачей.

   Шофера Будыльцева посадили подрабатывающая проституцией жена и ее хахаль - сержант отделения милиции Каримов. Три года за угрозу убийства и побитые на кухне чашки. Ему присвоят статью 116 по местному уголовному кодексу, эту статью в обиходе еще называли семейной драмой. И откуда в горах Памира взялась едва не чеховская фраза? Эта статья входит в раздел борьбы с феодальнобайскими пережитками и пережитками местных обычаев. И хотя Будыльцев был явно не местный, тем не менее с ним решили бороться как с феодалом.

   Механик Сидорин получит восемь лет за то, что его подчиненный по пьянке залез в трансформаторную будку. Журналист встретит в лагере множество людей, осужденных за нарушение паспортного режима, случайные дорожно-транспортные происшествия, не повлекшие ни жертв, ни ранений, людей, осужденных по заявлениям своих уличных приятельниц - три года за попытку к изнасилованию. И это при отсутствии иных доказательств и свидетельств.

   В пересыльной тюрьме, когда его повезут добавлять срок, Максимов узнает, что в женской камере держат студентку техникума, решившую поехать на каникулы по студенческому билету своей подружки: скидка 50 процентов со стоимости билета, а у самой студенческого билета не было. 16 рублей тем самым решила похитить у республики Мудрых юная девица, и ее грязно и решительно растоптали. И не стать ей уже ни невестой, ни матерью. Это был перелом 60-х и 70-х годов, когда по всей стране набирала силу брежневская казарменная система. Хрущевская оттепель напугала партийную мафию. Но и режим личной власти Центра сталинского образца не устраивал подросших генсеков. 37-й и им казался страшным сном, тогда и их головы летели. Местные фюреры рассудили достаточно здраво: чтобы сохранить власть над народом, надо поделиться властью над конкретными людьми. Миллионы людей пошли по тюрьмам. Анонимка - срок. Заявление - срок. Непослушание по службе - срок.

   Великие стройки коммунизма требовали рабов. Рабов давала армия - восточный участок БАМа строили рабы в форме советских солдат. Рабов давала тотальная проку - рорско-судебная система: камеры, тюрьмы, суды, пересылки, лагеря были переполнены. Система брежневского ГУЛАГа выбирала работников: шли заявки на водителей грузовиков, механиков, электриков, плотников, каменщиков. Им давали сроки не глядя.

   На второй день шофер Будыльцев познакомился в лагере с журналистом, который уже обжился в зоне, знал, кто приходит с очередным этапом. Через неделю и шофер Будыльцев успокоился, но как только в зоне раздавался крик почтальона, темнел лицом, дергался и как-то боком шел к толпе, окружающей почтальона. Писем ему не было ни от кого, а он ждал письма от жены, вдруг одумается, стерва. В зоне над Будыльцевым посмеивались.

   Через месяц ему дали ЗИЛ. В рабочей зоне стоял кирпичный завод, и Будыльцев возил разные грузы. Подобно многим, Будыльцев начал считать дни, оставшиеся до половины срока, когда можно ожидать условно-досрочное освобождение "при хорошем поведении". Но однажды за двадцать метров до ворот, ведущих из рабочей зоны на волю, его ЗИЛ вдруг резко газанул, с размаху врезался в металлические ворота, сбил их и вырвался наружу. Вслед запоздало били карабины с вышек.

   Будыльцев яростно мчал домой, в небольшой рабочий поселок, куда он четыре года назад приехал по комсомольской путевке, где получил квартиру в дощатом домишке вместе с женой-штукатуром. Он мчал с намерением убить жену, а когда приехал и застал ее дома, хотел помириться и все простить. Милиция ворвалась в квартиру через час после приезда Будыльцева, когда шофер Будыльцев вроде помирился с женой. Его скрутили, связали руки проволокой и увезли. Жена написала заявление, что Будыльцев хотел зарубить ее топором. Соседка кусала локти. Это она написала Будыльцеву в зону письмо с сообщением о новых шашнях его жены и тайком отправила через знакомого надзирателя. Расчет был бесхитростный. Квартира у Будыльцевых была просторнее, и освободись она, можно было рассчитывать на переезд. Знакомый прораб обещал помочь.

   Будыльцеву дали дополнительно три года и отправили в колонию строгого режима. Шесть лет без малого на строгаче - это конец жизни. Еще через полгода Будыльцев бросился в запретную зону и был расстрелян с вышки.

   Десять дней поощрительного отпуска для меткого часового - вот весь результат жизни шофера Будыльцева.

   Квартирный вор Варшавский, двадцати двух лет, вородиночка, и в зоне держался тихо. Не спорил, лишних слов не говорил. Походив десяток смен на выгрузку кирпича из круговой печи, сумел аккуратно пристроить себя на непыльную работенку. Наверное, только с журналистом он был немного откровенным, рассказывал ему о своих воровских делах, о том, как в его квартире хранилась балетка-чемоданчик, доверху наполненная 50-рублевыми деньгами.

   Срок Варшавский получил небольшой - полтора года. И когда прошло более половины срока, журналист поинтересовался, почему бы ему, Варшавскому, не подать на условно-досрочное освобождение. Незачем, ответил Варшавский. И объяснил, что лучше тихо-спокойно дождаться конца срока, чтобы выйти подчистую, а не с условнодосрочным освобождением, поскольку: 1) в этом случае за ним будут присматривать, 2) если заловят раньше окончания условного срока, добавят срезанное к новому сроку, 3) если заловят и позже, все равно в приговор это досрочное освобождение войдет как отягчающее обстоятельство. Варшавскому было двадцать два года. Он готовился к воровской жизни профессионально.

   Барак усиленного режима - БУР, штрафной изолятор - ШИЗО - в разных лагерях это заведение и называли поразному. Летом на Памире это ад, зимой тоже ад. Низкое кирпичное строение, коридор без окон. Клетки-камеры по два квадратных метра, с дверями, выходящими в коридор. Клетки-норы, со стенами, в которых зацементированы мелкие обломки щебня, наждак, не прислониться. Надолбы посреди пола, чтобы кинутый сюда не мог ни присесть, ни лечь.

   Трое на такое пространство - это уже конец света, десять - кошмар, который выдержать невозможно. Летняя сушь на улице плюс сорок не оставляла кислорода для камер внутри БУРа. Наверное, здесь было 70 или 80. Кто имел связи с охраной, мог протянуть и 5, и 10 суток. Тонкий нарезок хлеба, сквозь который видно пламя никогда не гаснущей лампы под потолком, кружка воды на сутки.

   Зэки, никогда не читавшие мемуаров знаменитых каторжан, мгновенно съедали прозрачный кусок тюремного хлеба и жили ожиданием следующего утра с вожделенным погромыхиванием кормушек. Журналист читал мемуары знаменитых каторжан, борцов против антинародного царского самодержавия, выживших в условиях полного отсутствия сливочного масла и черной икры. Как только голод становился особенно требовательным, он отламывал крохотные кусочки от утренней пайки; Пластинку хлеба удавалось растянуть на 10-15 часов. Потом приходило тяжелое, стонущее забытье.

   Иногда в камеру попадали сигареты и спички. Это было нарушение, за него могли продлить срок в БУРе. Сигареты удавалось пронести новичкам, или кто-то из надзирателей подкармливал лагерного авторитета. Опытный зэк показал Максимову, как из одной спички делать четыре и как воспламенить четвертушку о подошву ботинка либо о ткань спецовки. И через годы он почти не утратит это искусство и будет поражать наивных людей, которые еще там не были, способностью зажигать спичку не имея коробка.

   Максимов и сам сделал открытие, благодаря которому курение сигарет без фильтра стало безотходным. Перевернутый окурок с втягиванием дыма, курение не до фирмы, а до ногтей, до самых последних крупинок. В ходу был десятикопеечный "Памир", набитый кусками табачной соломы.

   Следственную тюрьму поставили еще при царизме. Большевики сносили храмы и мечети, тюрьмы не трогали. Тюрьма стояла в центре большого столичного города. Подследственные шутили: жили напротив тюрьмы, теперь живут напротив собственного дома. Длинные коридоры, где может проехать автомобиль, узкие ходы к прогулочным дворам, забранным поверху металлической сеткой, метровые наружные стены, полуметровые перегородки. Камеры большие, с высокими потолками.

   К тюрьме царской постройки примыкал новодел. Узкие коридоры, потолки - рукой дотянуться, камеры-норы без воздуха.

   Журналист побывал в четырех камерах. В первую, царскую, его привезли из КПЗ. Расчет был обыкновенный - в камере много народу, голодуй сколько хочешь, отказывайся от пищи, другие съедят и спасибо не скажут. Журналист бунтовал, не давал покоя надзирателям. Удивленный начальник тюрьмы, полковник весом в 150 килограммов, решил увидеть необычного заключенного. Полковнику до пенсии оставался год или меньше, он стал склонен к сентиментальности. В нем начала пробуждаться та знакомая многим надзирателям опасливость оказаться за пределами тюрьмы. Они охраняли зэков, но их тюрьма была не внутри тюрьмы, а снаружи.

   Много лет спустя на улице большого города журналист случайно встретил начальника оперчасти их лагеря, сильно спившегося, уже не в майорской форме, а в потертом тканевом пальтишке. Майор не сразу узнал, вернее, узнал, но не как именно журналиста, а как кого-то из зэков того лагеря, и стал дружелюбно рассказывать, как презирал он свое ремесло и как жалел заключенных. Журналист помнил, что майор действительно не отличался ретивостью, не подставлял зэков, не создавал агентурной сети, а тихо и мирно попивал в административной зоне, иногда появляясь на проверке с сизо-белесыми ничего не видящими глазами.

   Тюремный же полковник нес службу рьяно и безжалостно. Он не боялся угроз, просто ими пренебрегал и забывал тут же. Днем и ночью во внутренней тюремной больничке дежурили медсестры со шприцами наготове. Горячий укол на неделю вышибал из любого зэка неповиновение, а некоторые надолго оставались недоумками. Но как только замаячила пенсия, полковник стал мягчеть, хотя, казалось, скорее решетки этой тюрьмы станут восковыми. Ему вспоминались легенды о зэках, и через десятилетия находивших тихих-мирных старичков надзирателей на их приусадебных участках.

   Журналист сцепился с полковником в широком просвете коридора царской тюрьмы, уже его схватили надзиратели, уже из дальнего конца коридора бежала медицинская баба с готовым шприцем, но полковник, поколебавшись, отправил его в карцер. Тихая нора с гладким бетонным полом, карцер-одиночка. Он еще не знал, что этот карцер окажется лучшим в его жизни.

   Тем временем на воле происходили события, о которых журналист не имел ни малейшего представления. Какимто образом информация об аресте журналиста попала на зарубежное радио. Его уголовное дело шилось трудно, собирать было нечего. Шлюшка Гурина внезапно обнаружила, что ее здесь могут и зарыть, сбежала в Москву и долгое время пряталась у своих родственников под Можайском. Перед тем ее допрашивали в местном КГБ, выпытывали, не известно ли ей, с кем из иностранных шпионов был связан журналист, чем вообще ее напугали вусмерть. Напоследок раздосадованный гебист дал ей свой номер телефона, вдруг что вспомнит, и под страхом уголовного наказания запретил кому-то рассказывать об этом допросе.

   Впервые об этом она расскажет спустя пятнадцать лет, и никому иному, как журналисту, который тогда займется своим следствием. Расскажет опять-таки из страха, а не по причине пробудившейся совести. За ее совесть в этом возрасте и с такой внешностью уже не давали и бутылки портвейна. Расскажет о том, как ее допрашивали в том среднеазиатском КГБ, и даже покажет номер телефона гебиста. Расскажет о том, как редактор Иванов хотел поселить ее у себя в квартире, пока его супруга находится у родителей то ли во Фрунзе, то ли в Чимкенте, и тогда журналисту окончательно станет ясно, кто следил за ним, с какой целью выпытывал у него разные факты жизни.

   Пытаясь опереться хоть на что-нибудь в боязливом разговоре, шлюшка вдруг сообщит, как Иванов закрыл дверь изнутри на ключ, как пинком она швырнула этого пигмея на пол (Иванов метр с кепкой). И еще окажется, что до первого суда над журналистом ее держали под присмотром, а после первого суда ей удалось сбежать. И что после первого суда председатель суда (Октябрьский район Душанбе) позовет ее в свой кабинет, закроет дверь изнутри и выставит на стол бутылку коньяка. В этом городе еще помнили большого партийного бонзу Ульджабаева, промышлявшего себе девиц по примеру Берии на улицах.

   Будь на месте журналиста кто-то социально попроще, понеизвестнее, и возни бы не было. И наркотики бы нашли, и под изнасилованием подписался бы кто надо. Сколько людей спрятали безвестно на территории великой империи. Здесь же дело обстояло не совсем складно, правдоподобие давалось с трудом большим, чем ложь. Соседи журналиста по нанимаемому им флигелю дали показания, что слышали во флигеле дикие крики о помрщи и бил он там кого-то с такой силой, что сыпалась штукатурка с наружных стен. Этот факт вошел в обвинительное заключение, красота, а не факт, да на суде выяснилось, что стены у флигеля полуметровой кирпичной кладки. Ложь не страшна для лживых, когда они между собой, а в зале первого суда был народ.

   Поэтому, рассуждала следователь Матрена из Октябрьского РУВД, рассуждала, очевидно, не одна, нужны обличающие показания как бы сторонних людей, не из наемных свидетелей. Вдруг что грянет, журналист из Москвы, а тут еще зарубежное радио: "В Душанбе арестован известный журналист..." Стали уламывать молоденькую корректоршу из молодежной газеты, только на работу поступила, нет еще восемнадцати: соблазнение несовершеннолетней. А та, воробышек, ни в какую. Человек только жить начинал, а ее принялись грубо и грязно запугивать. А начинающий жить человек ни в какую. Редкие гордость, отвага, достоинство.

   Журналист навсегда запомнит ее имя: Лариса. Через пятнадцать лет станет искать ее и не найдет.

   Зато его товарищи по молодежной газете окажутся без чести, достоинства и отваги. Напрасно он искал их в зале суда. Потом они станут оправдываться, говорить: про тебя такие страшные вещи сообщили в прокуратуре... Нет, они не поверили тому, что говорили, они, как редко кто, знали, что это ложь, но так было им удобнее: Борису... Виктору... Борис был совестливее, в день выхода журналиста из лагеря, а если точнее - то довольно поздним вечером, вышел на его телефонный звонок, а больше податься было некуда, пригласил домой, да жена... на порог не пустила, походили по улицам, да так и расстались.

   Каждый из них потом досыта нахлебался своей собственной боли.

   А Матрена искала и находила независимых свидетелей. Вальку Рубинскую, машинистку, потом она сопьется на Сахалине, семейство Симоновых в Алма-Ате, имевших личный зуб на журналиста, потом их десятилетний сын попадет под автомобиль, они разойдутся и станут вести неопрятную и пустую жизнь.

   Так устроен мир. Это добро не вознаграждается, а подлость получает сполна. Вопрос только во времени.

   Когда зарубежное радио принялось превращать журналиста в политического борца, кто-то где-то заволновался, и решили его отправить знакомой дорогой - на судебнопсихиатрическую экспертизу. К большому удивлению, он не встретил в психушке ни одного сумасшедшего. Прикидывались - да, но сумасшедших не было. Ему предлагали согласиться на то, что он будет признан свихнутым. "Через полгода отпустим..." Это был май. Голубело азиатское небо, в ограде свадебно цвели фруктовые деревья. Можно было не возвращаться в черные, прокуренные камеры следственной тюрьмы.

   Он отказался. Через день его этапом отправили обратно в тюрьму и поместили в одиночку. Так потянулись месяцы. С тех пор он не мог преодолеть в себе привычку ходить из угла в угол в комнатах и кабинетах. В пятиметровой камере он ежесуточно вышагивал по 60 километров.

   Но это в те сутки, когда он еще мог стоять на ногах.

   В лагере он сказал знакомому зэку: выйду, напишу книгу. Тем же вечером его отправили в барак усиленного режима: пиши! Впервые опубликовано в книге "ИМПЕРИЯ СТРАХА", 1990 год Издатель Эдвард МАКСИМОВСКИЙ



Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru