Давайте выпьем
 

ТУМАН В ДЕСАНТНОМ БОТИНКЕ
Трижды проржал Сивый Мерин, и золотой кусочек солнца выглянул из-за бугра и разлился в реке. Солнце начало вываливаться над водой, вытесняя туман из-под железнодорожного моста, и река расплескала отражение солнца по своей поверхности; проснулась рыба, поднялась со дна, пошла клевать солнечное отражение, наглоталась воздуха, пошли по реке пузыри, пошел от реки пар к небесам, побежала за реку огромная кривая тень от одинокой кривой сосны; и пошло, и пошло... Одна лишь Утренняя Звезда заскучала, побледнела, потянулась навстречу солнцу... И погасла. И каркнула на сосне проснувшаяся ворона - протяжно-пр-рротяжно:

   - Кар-р-р-р-р-р!

   - Такая вот поэзия... - промолвил во сне Сивый Мерин.

   - Такие вот сюжеты... - согласился с другом длиннющий Дождевой Червь.

   - Зато наше кладбище всех лучшее и красивее, - зевнул, не просыпаясь, Сивый Мерин. - Здесь им не свалка, здесь хоронют...

   Опять закричала ворона, захлопала крыльями, опустилась с кривой сосны к самой воде и подозрительно стала разглядывать правым глазом дохлую рыбешку. Понюхала, клюнула, тяжело вознеслась над рекой, прилетела на кладбище, уселась на обелиск с медальоном.

   - Тьфу, дура, напугала, - сказал Дождевой Червь.

   - Почему "дура"? - обиделась Ворона, сплюнув дохлую рыбешку на могильную плиту. - Я "он", а не "она".

   - Самец, что ли? Кто вас, птиц, разберет... Дурак, значит.

   - Ничего ты не понимаешь. Я - ВОРОН. Нас два семейства - вороны и вороны. Среди воронов есть самцы и самки, и среди ворон - то же самое. Я - ворон, но самка. Название у меня мужеского рода, а суть женская.

   Дождевой Червь очень удивлен, даже Сивый Мерин наконец-то проснулся и спросил:

   - Как же вас все-таки называть... Дурак или дура?

   Задумалась Ворон.

   "Кто же я такая? - мучительно соображает думает Ворон. - На сосне у меня воронье гнездо, в гнезде лежит крапленое кукушачье яйцо. Из него скоро должен вылупиться вороненок. С этой стороны я, несомненно, "она". С другой стороны, самка ворона - тот же ворон. Выходит, "он"...

   - Ни "дурак", ни "дура" не подходит, - размышляет Дождевой Червь. - Вам подойдет слово "дурачина" - оно и мужского и женского рода одновременно.

   Ух, обиделась Ворона! Спрыгнула с обелиска, схватила дохлую рыбешку, перелетела через реку, сверкая на солнце черным оперением, зашебуршилась в гнезде.

   - Ловко я ее! - радуется Дождевой Червь. - Слышь, Сивка... Спишь? Переходи ко мне в лужу, я подвинусь.

   - А в прежние времена вороны дождевых червей с потрохами ели! - кр-р-ричит Ворон с того берега.

   - Ду-ра-чи-на! - разносится в ответ над рекой.

   - А сам ты кто? Кто ты сам?!

   Призадумался Дождевой Червь, даже Сивый Мерин опять проснулся и спросил:

   - Слышь, Червяк, а ведь Ворон права... Сам-то ты кто будешь?

   "Странно, - раздумывает Дождевой Червь. - Вроде бы "он"... или "она"?..

   - Червячишко я, - заговаривает зубы Червяк. - Маленькое бедненькое червячишко. Кончаюсь на "о". В грязи пробавляюсь, рою ее окаянную, взрыхляю ее, обрабатываю... А в награду что? Переспать в луже с ясным солнышком?

   - Земледелец, значит, - вежливо соглашается Сивый Мерин.

   - В нашей реке такие земледельцы на крюках за ребро висели, а рыбы их кушали, - сообщает из вороньего гнезда дохлая рыбешка.

   - Кто там рыба, не вижу?!.. - злится Дождевой Червь и для испугу извивается как гадюка. - Кто там развонялся?

   - Ты не хами, Червяк, - окончательно просыпается Сивый Мерин. - Конечно, запах от нее не деликатесный, но это не значит, что тебе все дозволено.

   - Я не "она", - отвечает дохлая рыбешка. - Я - КАРАСИК.

   - Дохлятина, вот ты кто! - парирует Дождевой Червь. - Попался бы мне в реке, я бы с тобой иначе поговорил!

   - Спать пора, - зевает Сивый Мерин. - Отбой! Кто слово скажет - растопчу!

   Тишина. Полдень.

   "Ладно, потом поговорим", - думает Дождевой Червь, заползая в старый прохладный десантный ботинок.

   Спит Сивый Мерин, пахнет Карасик, Ворон в гнезде высиживает Кукушонка. Плывет по течению пьяный могильщик с лопатой. Ни ветерка, ни дуновенья. Воздух понемногу замешивается в кисель; когда-нибудь будет гроза, но не раньше осени.

   - А Я - КОНЬ! - гордо бормочет во сне Сивый Мерин. - Я - Конь, и в этом нет сомнений.

Проходит полгода.

   На реке ледоход. Скелет Карасика свесился из родного гнезда, поглядывает в родную стихию. Нет тишины над рекой, плачет медь, из города по мосту несут покойника. Все ближе подходят, все явственней звучит скорбная нота... Кто-то умер.

   - Слышь, Червяк... - просыпается Сивый Мерин. - Несут кого-то!

   Но десантный ботинок перерублен могильной лопатой, червяков теперь двое.

   - Кто это тебя? - соболезнует Сивый Мерин.

   Спит Червяк, не в курсе дела.

   - Эй, Карасик, где твой дружок... Ку-ку? - ищет собеседника Сивый Мерин.

   - Вышел из колыбели... Улетел куковать в город, - меланхолично сообщает скелет Карасика, свешиваясь из гнезда вниз головой. - Щуки нынче голодные.

   Не ошибся Сивый Мерин - несут, принесли, отворяют ржавые ворота.

   - Эй, кума, кого несут?

   - Не видать отсюдова, - отвечает Ворон.

   - По какому разряду?

   - С артиллерией!

   - Генерал, значит. Как минимум... Лети к нам, кума! От нас лучше видно!

   - Давай ты ко мне, с сосны далеко видать!

   - Лень, кума, крылами махать!

   - Мерин ты сивый! - удивляется скелет Карасика. - Ну, где, где у тебя крылья? Покажи!

   - Они у меня складные, - бормочет Сивый Мерин. - На зиму припрятаны, чтоб моль не съела. Слыхал про коней-пегасов? Я вот из их породы.

   - Если ты Пегас, то я... Летучая Рыба! - насмехается Карасик.

   Ур-р-ра, вносят покойника!

   - Генерал какой? Военный или гражданский? - спрашивает Ворон.

   - Не видать!.. Свинцовый!

   Молчит похоронный оркестр.

   Ищут могильщика. Мерзавец, опять напился, яму не вырыл... Нашли, ведут с лопатой... Еле идет.

   Копает.

   Начинается официальная часть.

   Под сосной садится солнце, распорядитель произносит речь, играет оркестр, солнце сидит, могильщик ищет веревку... Кончено. Свинцовый гроб опускают в могилу, и кладбище вздрагивает - зенитки бьют в закат, небо расцветает ракетами.

   - Ишь, долбанули! - пугается Ворон, слетая с сосны.

   - Кого хоронят? - просыпается Дождевой Червь. - О!.. Ты откуда взялся?!

   - Ниоткуда я не брался. Всю жизнь в ботинке живу, - отвечает Второй Червяк.

   - Извините, но хозяин этого ботинка я.

   - Вы хотите сказать, что я обманываю?

   - А кулаки у вас на что? - подзадоривает Сивый Мерин.

   - Не лезь, сами разберемся!

   Могильщик спускается под обрыв к реке, с уважением разглядывает размытые кости мастодонта, долго плавает и фырчит, как лошадь, от удовольствия.

   - Прогуляемся? - спрашивает более смелый Червяк.

   - Я не гуляю с незнакомцами, - опускает реснички более скромный Червяк.

   - А танцы вы любите?

   Весна ласкает вечернее кладбище, бесшумно растет трава, и едва слышно лопаются почки на кусточках. К ночи на холм возвращается мокрый могильщик, трезвый.

   - Жизнь прошла, а не пожил, - вздыхает он.

   - Надо было жить, а не пить, - наставляет Ворон.

   - Как жить, когда жизни нет? Вам хорошо, у вас никаких проблем. Ты - ворона, тот - червячок, а этот карасиком при жизни был...

   - А ты кто? Человек! Оно звучит!

   - Какой же я, братцы, человек, - горько усмехается могильщик. - Обыкновенный мутант с лопатой. Был бы я человеком!.. А мутант - он и есть мутант, весь в стадии революции. Сегодня он - такой, завтра - другой, через год - мать родная не узнает. Сам себя боюсь.

   Притихли, задумались.

   - Вот, когда я был человеком... - нарушает тишину Сивый Мерин.

   - Скажите пожалуйста, он и человеком был! - удивляется скелет Карасика. - С крыльями?

   - Были такие кони с человеческой головой. Кентаврами назывались. Слыхал? От них свой род веду.

   - Были кентавры, были. Сам хоронил, - подтверждает могильщик. - И пегасов хоронил, с крыльями. Сюда всяких несут.

   Нечего сказать Карасику, молчит. Хорошо, наверно, быть человеком...

   - Вот когда я был кентавром... - решает продолжить Сивый Мерин.

   - Чего его слушать! - кричит Ворон с сосны. - Я в девках был, когда его родители бракосочетались. А туда же - пега-ас, кента-авр!

   - Если он кентавр, так я... русалка! - хохочет Карасик. - Русалок хоронил, могильщик?

   - Женщин с рыбьим хвостом? Хоронил. Всех хоронил. И всяких. Молчит Сивый Мерин. Правду он говорит... Был он кентавром, был! И пегасом был! Не верят...

   - Вот что, братцы, ну вас к лешему, - говорит могильщик, - когда в городе кукушонок кукует полночь. - Удивляюсь я вам - чего вы ссоритесь? Не успеет кто слово сказать, все на него наскакивают. Ну, приврет малость, зато интересно. А вы слова не даете.

   - Все р-равно!.. Если он кентавр-р, тогда я... жар-р-пти-ца! - каркает в темноте Ворон.

   Плачет Сивый Мерин.

   Могильщик безнадежно трясет рогами, закапывает лопату, чтоб не украли, и отправляется на все воскресенье в город поискать других собеседников. К ночи он возвращается и, боясь, что его перебьют, торопится рассказать историю, которую слышал в городе.

   - Жило-было Клубничное Варенье... - начинает он.

   - Что говоришь, могильщик? - спрашивает Карасик, отвлекаясь от таинственного гороскопа в небесах.

   - Жило, однажды, было Клубничное Варенье... - начинает сначала могильщик.

   - Подожди, могильщик... как там мой, в городе? - спрашивает ворон, усаживаясь на любимый обелиск с медальоном.

   - Кукует.

   А червяков нет в ботинке, отправились к реке окунуться. Над кладбищем развесилась звездная бесконечность, все предрасполагает начать сначала.

   - Итак, - говорит могильщик, когда кворум собран. - Однажды в стародавние времена, в эпоху начального завоевания космического пространства, жило-было в колыбели человечества Клубничное Варенье с повышенной радиацией в двухсотграммовой баночке от майонеза, накрытое чистым листком бумаги и перевязанное шпагатом.

   И река остановила свое течение, и ночь не пошла на убыль, лишь вернувшиеся Червяки нарушили тишину, забрались в десантный ботинок и извинились.

   - Так вот, жило-было Клубничное Варенье, красного цвета, бабушкино, прозрачное, радиоактивное. Его родословная биография лишь голословно показывает нам факты его жизни, деятельности, выдержанности и, в некотором роде, засахаренности. Под засахаренностью я понимаю излишне оптимистический взгляд на внешние явления действительности, присущий радиофобии.

   - Вот что, могильщик, - говорит Сивый Мерин. - Взялся рассказывать - так рассказывай, а нет - дай другим рассказать. Не понимаю, кого интересует степень засахаренности твоего радиоактивного варенья?

   - Сколько раз я уже начинал про это варенье? - злится могильщик. - Начну с конца, если не хотите сначала: и радиоактивное варенье съели. С этого все и началось.

   - Всякое варенье кончает тем, что его съедают, - каркает Ворон. - Забавную ты рассказал историю... Жило-было радиоактивное варенье, и его съели. Что нам с того? Не мы его ели, не нам вспоминать о последствиях. Если уж взялся рассказывать, то изволь говорить о явлениях значимых, о характерах героических, о поступках благородных - но не морализируй, как внештатный корреспондент у разбитого семейного очага, не лезь с советами и воздержись от менторства, не доказывай, но рассказывай. Не будь ни в чем предубежден заранее, а тем более, убежден впоследствии. Предполагай и разглядывай со всех сторон, ищи причину, но не повод, и ты увидишь, что твое Клубничное Варенье не такое уж и клубничное, как кажется с первого взгляда. А сейчас начинай, я закончил.

   - Итак, однажды, как уже говорилось, - неуверенно начинает могильщик, - жило-было Клубничное Варенье. Это было идеологически выдержанное варенье.

   - Это ты хорошо сказал, - перебивает Ворон. - Как отрубил. Откуда ты знаешь, какой выдержанности было твое варенье? Ты с ним свиней пас? Конечно, я не знаю еще этой истории... Может, это была мразь канцерогенная, а не варенье, но еще раз предупреждаю: воздержись от выводов.

   - Ты мне слова не даешь сказать! У каждого свои идеалы, следовательно, и своя идеология, которую он выдерживает. С этой стороны каждый из нас идеологически выдержан, наше с вами варенье не являлось исключением.

   - Софист ты, братец, - каркает Ворон и тяжело раздумывает на обелиске с медальоном.

   - Что замолчал, могильщик? Рассказывай дальше про свое варенье, интересно! - подают голос Червяки, свешиваясь из ботинка вместо шнурков.

   - Жило-было Клубничное Варенье! - кричит могильщик. - Прицепился, критик! И то ему не то, и это ему не так!.. Всем молчать!

   - Ладно, молчу, - соглашается Ворон.

   - Рассказывай, могильщик, - слезно просит скелет Карасика. - Очень уж интересно. Не едал я в своей жизни Клубничного Варенья. Хоть послушаю, как другие его съели.

   - Начинай, могильщик, - просит Сивый Мерин.

   - Пусть даст честное благородное слово, что не будет перебивать!

   - Эй, Ворона! - требуют все. - Дай честное благородное слово, а то плохо будет!

   - Ладно, я слово дам. Но сначала вы все передо мной извинитесь за то, что только вы меня "вороной" обозвали. Потому что, как то так сразу "Ворона, ворона..." - за что, про что?

   Все охотно приносят извинения Ворону за то, что она не ворона, Ворон дает честное благородное слово не перебивать могильщика, наступает мир у реки, разверзаются хляби небесные и начинает наконец-то могильщик рассказывать свою сокровенную историю о радиоактивном Клубничном Вареньи, от которого наступили те счастливые для ворон времена, когда человечество стало постепенно исчезать с лица Земли, когда беспрепятственно продолжилась эволюция зверья и растенья, заросли лопухом города, расцвели ржавчиной железные дороги, и природа бросилась в такой загул, которого не помнила со времен динозавров...

   - Сил моих нет молчать, - вздыхает старый десантный ботинок инспектора Бел Амора. - Вот когда я охотился на динозавров...

   От реки на кладбище наползает туман. В городе опять поймали и бьют полночь. Не везет ей - каждую ночь ее ловят и бьют... Кукушонок кукует в рифму ровно двенадцать раз:

Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку,

   Ку-ку!

Работа у него такая.

1989



Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru