Давайте выпьем
 

Ламбада судьбы

история четвертая

На одной из улиц Сан-Диего стоял старый кирпичный дом, представлявший собой смесь многих архитектурных стилей. Стилей было настолько много, что местные старожилы просто диву давались, как в два этажа можно было втиснуть такое количество архитектурных излишеств. Лицом фасада, бесспорно, являлось могучее крыльцо с дорическими колоннами, из всех дыр которого - а дыр хватало - там и сям так и перла величественная готика. Готика примыкала к грязной стене, возраст и стиль которой терялись в веках. Две другие стены дома представляли собой игривую смесь барокко и рококо (или наоборот, кому как нравится).

   К дому существовал и еще один подход. Сбоку в строении от старости образовался пролом, который находчивый домовладелец оформил в виде арки и принялся выдавать за второй вход. Отсюда по темной до ужаса лестнице можно было подняться на второй этаж, где было немного светлее.

   В доме жили и работали два миллионера. В местной валюте, конечно.

   Первый этаж занимал миллионер Норман Форидж, о чем и предупреждала вывеска над главным входом:

   НОРМАН ФОРИДЖ

   пароходная компания

   Пароходов у компании не было. Весь ее флот составляли две почти одинаковые шхуны: "Джульетта" и "Санта-Клаус". Последний получил свое название из-за непомерного холода, который царил во всех двух его трюмах в любую погоду и в любой точке мирового океана.

   Впрочем, хотя это и оскорбило Фориджа до глубины души, на днях он утонул, и агентство скорбило. Скорбил, собственно, один Форидж, потому что штат сотрудников агентства исчерпывался личным секретарем Фориджа Оскаром Фоше, которому было наплевать.

   Второй этаж занимал конкурент и заклятый враг Фориджа китаец Ван-Ю-Ли, тоже миллионер. В Сан-Диего он был знаменит тем, что вкопал возле дома столб, вершина которого приходилась как раз напротив его окна, и теперь требовал от муниципалитета повесить на него фонарь для освещения улицы, рассчитывая таким образом использовать фонарь в качестве дармовой настольной лампы.

   В той же комнате жило нечто среднее между его компаньоном и советником, а именно - бывший русский аристократ, князь Иван Христофорович Курочкин, в свое время предусмотрительно сбежавший в Констанцу от наступавших красных частей.

   Мягкая мебель и ковры на втором этаже напрочь отсутствовали. Их с успехом заменяла циновка, расстилаемая в торжественных случаях лично президентом фирмы. Фирма называлась:

   * * * ЛИ * * *

   каботажные перевозки

   Третьим жильцом был говорящий воробей. Конечно, из соображений престижа следовало бы завести кенара или на худой конец попугая, но китаец был скуп и предпочитал каждое утро красить воробья в яркий канареечный цвет, причем во время этой процедуры воробей ругался, бегал по клетке и брезгливо закрывал глаза лапками.

   Ван-Ю-Ли был неумолим. С чисто азиатской хитростью и терпением обучив его английскому (китайский воробей учить категорически отказался), китаец требовал теперь и канареечных трелей. Деваться воробью было некуда, приходилось петь.

   - Жизнь - сложное и уникальное явление, - рассуждал воробей, - и если тебе где-нибудь насыплют зернышек, то в другом месте непременно дернут за хвост; обижаться бессмысленно и бесполезно. А если судьба складывается так, как она складывается, то петь соловьем, конечно, не с чего, но не в этом счастье и жить пока можно, да, можно!

   Бесспорно, самые горластые на свете мальчишки живут в Сан-Диего. Еще более бесспорно, что ни одно важное событие в жизни этого города не обходится без занесения его на скрижали истории, роль которых с успехом выполняет местная газета "Сан-Диего ньюс". Если бы не мальчишки-газетчики, ее бы никто не покупал; вот и теперь разбуженный ни свет ни заря Норман Форидж вынужден был скупить на полреала газет, чтобы они убежали орать на соседнюю улицу. Спать уже не захотелось, и Форидж стал рассматривать последнюю страницу.

   В Сан-Диего все было по-прежнему за исключением одного: наконец-то начала работу акционерная компания по освоению залежей гуано на острове Мартинес. Тут же было помещено объявление о желании компании зафрахтовать судно для перевозки сырья на материк. Это было как нельзя более кстати, потому что фирма, в связи с гибелью "Санта-Клауса", несла колоссальные убытки и находилась на грани финансового краха.

   Возблагодарив судьбу, Бога, газету и мальчишек (мальчишек он попутно проклял), Норман Форидж растолкал Оскара Фоше и послал его заключать контракт.

   Жильцы старого дома потихоньку просыпались. Курочкин последний раз увидел во сне бутерброд с черной икрой, преследовавший его как кошмар в течение вот уже пятнадцати лет, причем год от года слой икры на бутерброде становился все толще (китаец кормил его размоченным в воде рисом), и с глубоким сожалением открыл глаза. Сложив газету, на которой спал, Курочкин аккуратно повесил ее на гвоздик. Китаец уже красил воробья. Иван Христофорович вздохнул и отправился на базар покупать банан к завтраку. Он спустился по лестнице, вышел на улицу и тут был сбит с ног мощным вихрем, смерчем, торнадо, в который превратился личный секретарь Фориджа, ополоумевший от возбуждения.

   - Виктория! - восторженно кричал Фоше, перемахивая через поверженного Курочкина. Курочкин нашарил в пыли пенсне, нацепил его на нос и ошеломленно посмотрел вслед французу. Ликующий вид Фоше никак не вязался в представлении Ивана Христофоровича с глубоким трауром и унынием, царившем в агентстве Фориджа после утраты "Санта-Клауса".

   - И какого дьявола распрыгался?! - с удивлением подумал Курочкин. - Ему бы скорбить да скорбить! Пойти, что ль, Фориджу настучать? Норка ему даст!.. Я ему устрою викторию, повеселится он у меня!

   Иван Христофорович поднялся, отряхнул колени и решительным шагом направился вслед Фоше. Он шел гордо, с намерением высыпать на рабочий стол Фориджа полную корзину яблок раздора. Он вошел с открытым ртом, чтобы не тратить время на его открывание. Вошел - и замер, пораженный невиданной картиной: Форидж, сияя от счастья, прижимал к сердцу Оскара Фоше. Форидж приготовился расцеловать его, но тут увидел Курочкина.

   - Посмотрите на него! - воскликнул Форидж, отстраняя секретаря. - Что, старый хрыч, опять гадить пришел? Не трудись, папаша, на-ка лучше подарочек твоему дружку передай, - Форидж сунул в руки оторопевшего Курочкина аккуратный пакетик. - Фоше, проводите гостя к выходу!

   Секретарь, приятно улыбаясь, пошел на Курочкина, но Иван Христофорович, предпочитая не обострять обстановку, сам юркнул за дверь.

   Отдышавшись и закрыв рот, он первым делом развернул пакет и увидел пузырек с валерьянкой. У князя сразу нехорошо закололо в сердце: он знал, что такие подарки не к добру. Забыв про завтрак, он ринулся наверх. Ворвавшись в комнату, он обнаружил китайца плавающим в луже холодного пота с компрессом на лбу. В комнате царило отчаяние. Щель в полу, которой Ван-Ю-Ли регулярно пользовался для подсматривания и подслушивания, была заплевана и заткнута спальной газетой Ивана Христофоровича.

  Курочкин понял, что произошло нечто непоправимое.

   - Ты чего, Ванюша? - испуганно спросил он. - Что случилось?

   Китаец рыднул и рванул себя за косицу.

   - Контракт! Гуано! - прохрипел он.

   - Ты, Ваня, не волнуйся, - начал успокаивать компаньона Курочкин. - Насчет контракта мы их все равно облапошим, помяни мое слово!

   Тут Ван-Ю-Ли медленно поднялся, дико задрожал, растопырил пальцы и двинулся на князя!

   Все на свете преходяще: и успех, и неудача; здравомыслящим людям нет причины без нужды падать духом. Но, конечно, доля горестных переживаний, сокращающих жизнь, присутствует в бытии даже насквозь прожженных мошенников, каковыми являлись все вышеупомянутые лица - все без исключения. Не был исключением и почтенный Ван-Ю-Ли. Вдоволь наплакавшись за ночь, к утру он придумал в меру гениальный план, который в случае успеха сулил в некотором смысле золотые горы. Ван-Ю-Ли и Курочкин, посовещавшись, принялись за его осуществление.

   Прежде всего они обследовали свои апартаменты. После продолжительных поисков ими был обнаружен подходящий листок бумаги почти правильной прямоугольной формы. Пока китаец разводил тушь, Иван Христофорович топтал бумагу босыми ногами, стремясь придать ей законченный древний вид. Когда бумажка дошла до уровня начала восемнадцатого века, она была передана для дальнейшей обработки в умелые руки китайца, который воробьиным перышком принялся рисовать по ней.

   Закончив работу, китаец помахал бумажкой в воздухе, чтобы подсохла тушь и, насвистывая народную китайскую лирическую песню "желтая луна", в какой рассказывалось о маленьком китайском мальчике, который, не послушавшись мамы, пошел гулять в молодую бамбуковую рощу, где и был жестоко искусан диким тигром в назидание всем остальным, диранул лист пополам. Одну половинку он повесил на гвоздик, а вторую, продолжая тихонько насвистывать, аккуратно протолкнул в смотровую щель. Убедившись, что бумага упала на письменный стол Фориджа, он испустил жалобный крик и помчался вниз. В это время Форидж конструировал изощренное ругательство, роясь в уголках своей профессиональной памяти и одновременно изучая свалившийся на него документ. Он придумал ругательство, но оно застряло у него в глотке: Форидж обнаружил, что бумажка была подарком судьбы.

   Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет со всеми подобающими азиатскому этикету поклонами влетел китаец. Согнувшись в последнем поклоне, в чем ему немало помог внезапный приступ радикулита, он осведомился о драгоценном здоровье Фориджа, мысленно желая ему большой-большой проказы и много голодных детей. Разогнувшись, китаец сказал:

   - Почтенный, не отдадите ли вы мне тот жалкий клочок бумаги, которым я имел несчастье обеспокоить вас, за что нижайше умоляю простить меня, недостойного?

   Форидж встал из-за стола, простил китайца и вытолкнул его за дверь. Заперев ее на два оборота, Форидж уселся за письменный стол и принялся кейфовать. Постепенно мир за оконными стеклами окрасился в яркий розовый цвет, кривой шпиль на городской ратуше стал замечательно стройным, а солнце, весело пробегая по небу, ласково слало свои лучи прямо в форточку старого дома, вспыхивая зелеными искрами на стекле "белой лошади".

   Прокейфовавшись, Форидж проснулся среди глубокой ночи. Ночь была тропической и темной. Сан-Диего словно вымер, ни звука не доносилось с его пустынных улиц и проспектов. В углу заскреблись тараканы. Форидж встрепенулся и пошел будить Оскара Фоше. Тот проснулся сразу. Форидж приник к его уху и некоторое время что-то шептал, после чего Фоше бесшумно оделся и на цыпочках выскользнул за дверь.

   Если на свете бывают чудеса, то в эту ночь произошло именно чудо: старая лестница ни разу не скрипнула под ногами злоумышленника, а дверь в контору Ван-Ю-Ли и Курочкина легко поддалась первой же отмычке, поскольку была предусмотрительно не заперта.

   Итак, в ноль часов шестнадцать минут Фоше проник на запретную территорию, а в ноль часов двадцать минут уже покинул ее, прижимая к груди вторую половину драгоценного документа. Когда дверь за Фоше закрылась, китаец закрыл глаза и со спокойной совестью уснул. Во сне ему приснились разодетые в шелка красавицы, танцующие на большом рисовом поле.

   Весь остаток ночи на первом этаже горел свет; по занавескам метались тени Фориджа и его секретаря: они собирались в дорогу. Форидж рассовал по карманам миллионы и вслед за Фоше навсегда покинул контору, гоня прочь назойливую мысль о предстоящей выплате неустойки по гуановому контракту. Помотав головой, чтобы окончательно избавиться от этой мысли, Форидж решительно скрылся в темноте.

   Всю ночь неудавшиеся гуанопромышленники разыскивали по злачным местам Сан-Диего бравую команду "Джульетты". Сама шхуна, всеми покинутая, смирно покачивалась в теплых сточных водах городской гавани. И Форидж, и Фоше знали, что искать команду на судне бесполезно. Они разделились: Фоше направился в ночной бордель "Серебряный якорь", а Норман Форидж взял на себя опиекурильню, соперничавшую с "Якорем" своей популярностью. Пятнадцать минут напряженных поисков - и свершилось второе чудо за сегодняшнюю ночь: вся команда, за исключением Омара Фалиха, была в сборе.

   Старший матрос Мирко Толич висел на механике Жане-Пьере де Буайе, а Жан-Пьер де Буайе висел на Рикардо Портесе, который был капитаном и поэтому сравнительно твердо держался на ногах.

   Уплатив по счету, что с ним бывало крайне редко, Форидж увел команду навстречу приключениям. Шествие возглавлял Фоше с импортным тусклым шведским фонариком, а замыкал процессию сам Норман Форидж, бдительным хозяйским оком следивший за тем, чтобы никто не потерялся и не перешел улицу в неположенном месте, хотя ночные автобусы и такси - как, впрочем, и дневные - в Сан-Диего отсутствовали.

   "Джульетта", встречая команду, ласково скрипела гнилыми бортами. Уже светало. Форидж, предоставив Фоше грузить команду, пошел в кают-компанию. Там густо храпел и пускал во сне турецкие ветры трезвый Омар Фалих. Опешивший поначалу Форидж зарычал и пнул турка ногой.

   - Я болею, хозяин, - не открывая глаз привычно пожаловался Омар. Форидж с наслаждением пнул его второй раз:

   - Вставай, ишак, это не занятие для здорового мужчины!

   Фалих, по-турецки проклиная Фориджа, с сожалением поднялся и открыл глаза.

   Внезапно раздался страшный грохот. Форидж, еще раз пнув Фалиха, опрометью выскочил на залитую рассветом и помоями из камбуза палубу. Там он нос к носу столкнулся с морально травмированным Фоше.

   - Это капитан, - упавшим голосом объяснил тот. Форидж с ужасом разглядел под ногами зияющее отверстие; из-под палубы доносились глухие проклятия, сменившиеся, впрочем, довольно скоро здоровым удовлетворенным храпом. Форидж разразился неистовой бранью, умело сочетая на шестнадцати языках капитана, его родню и различные части человеческого тела.

   ! Солнце взошло. "Джульетта", хлопая кливерами и бизанями, мчалась по бесконечной глади океана. Команда исправно несла службу. Мощный капитанский рык то и дело разносился над волнами. После каждого такого залпа "Джульетта", как проснувшаяся лошадь, начинала идти чуть-чуть быстрее. До блеска выдраенная палуба сверкала яркой заплатой из свежих досок.

   Работы экипажу хватало. Жан-Пьер третьи сутки ковырялся в моторе, пытаясь вытащить оттуда застрявший палец; Омар Фалих стряпал обед, одновременно вычерпывая воду, непрерывно поступавшую в трюм из океана; Мирко Толич в одиночку сражался с парусами, лопавшимися и трескавшимися при каждом удобном для них случае. Случаев было много. Фоше, который раньше работал шулером в Монте-Карло, играл с Фориджем в покер, подобострастно проигрывая каждую третью партию. Так проходил день. По вечерам команда зажигала бортовые огни и продолжала свои занятия. В это же время происходила смена вахт: теперь воду вычерпывал Мирко Толич, а паруса латал Фалих. Иногда по вечерам ужинали.

   Электрического освещения на шхуне не было, и когда становилось совсем темно, Норману Фориджу удавалось выигрывать только каждую четвертую партию.

   В суровой мужской работе и нехитрых развлечениях время шло незаметно. Один лишь Форидж проявлял признаки нетерпения. Когда все засыпали, он зажигал свечу и любовался бесценным документом. Опершись головой о кулак, он грезил караванами двугорбых (Форидж считал, что они имеют гораздо большую грузоподъемность) верблюдов, ноги которых подгибались под тяжестью вьюков, битком набитых золотом. На переднем верблюде, как и положено, восседал сам Форидж в котиковой чалме, а сзади, привязанный к хвосту самого последнего верблюда, тащился проклятый китаец, царапая от зависти лицо и умудряясь кусать сразу оба локтя.

   Документ, лелеемый Фориджем, представлял собой карту, на которой был изображен участок побережья Индии. В тридцати-сорока милях от берега, судя по заметке на полях, располагался заброшенный храм, подвалы которого, судя по заметкам на тех же полях, но сделанных красной тушью со множеством восклицательных знаков, были буквально завалены сокровищами. Форидж уже воображал себя владельцем сокровищ брахманов, которые, если верить индийским легендам, выученным Фориджем к этому времени уже дословно, были сосредоточены именно там, где указывала карта. Это, впрочем, говорило достоверно лишь об одном: что китаец при составлении карты пользовался той же литературой. Если бы Форидж знал, какой удар ему приготовила судьба!

   Однако Форидж не знал, какой удар приготовила ему судьба, и поэтому при крике марсового "Земля! Земля!" его сердце радостно затрепетало. Спустя какие-нибудь полчаса шедшая на всех парусах "Джульетта" уже билась обоими бортами о гостеприимные рифы малабарского берега. Форидж взглянул на объеденный молью корабельный атлас капитана Портеса и приказал идти в Мангалуру.

   Описывать рейд и порт Мангалуру нет никакой необходимости, так как и то, и другое как две капли воды похоже на рейд и порт Бомбея, разве что чуть-чуть поменьше. Ошвартовавшись у грузового причала - к пассажирскому их не пустили - команда сошла на берег и направилась в глубь материка.

   Материк был холмистый и джунглястый, и Форидж понял, что без проводника не обойтись. Второй попавшийся индиец был нанят проводником, ибо первый попавшийся был погружен в йогу и продолжал возделывать чайный куст, никак не отреагировав на деловые предложения. Впрочем, второй индиец тоже ничего не понял, но на всякий случай потребовал деньги вперед.

В джунгли проводник вошел последним, мотивируя это тем, что недавно в округе появился бешеный слон, сбежавший из гастролировавшего здесь бельгийского цирка. Предпоследним шел Форидж, поминутно оглядываясь и при каждом подозрительном шорохе забираясь на деревья. Подозрительные шорохи производил проводник.

   Через некоторое время наступила ночь. В зарослях кричали голодные попугаи и тигры. Форидж, хотя тоже был голоден, кричать боялся. Уставшим людям пришлось улечься прямо на ворохе старых пальмовых листьев. Озлобленно кусались наглые москиты и термиты. Форидж брезгливо поднял воротник дорожного пиджака и, втянув голову в плечи, погрузился в сумбурную тревожную дремоту.

   Утром все проснулись от топота: это скакал по джунглям бешеный бельгийский слон, как на бегу объяснил Фориджу проводник. Слон оказался отдохнувший за ночь и резвый. Бежал он легко и непринужденно, бесясь на ходу, как умел, а умел он многое: не одно поколение упорных бельгийских дрессировщиков на протяжении всей его долгой слоновьей жизни занималось его воспитанием, от чего, собственно, бедняга в конце концов и взбесился.

   Итак, впереди, болтая на ломаном английском и показывая на хо-ду местные достопримечательности, во весь дух мчался проводник. За ним гуськом бежали Форидж, Фоше, капитан Портес, пара откуда-то приблудившихся обезьян-макак и все остальные. Последним бежал слон. Бежали долго. Джунгли были колючие и непроходимые, и к вечеру слон начал уставать. Он тоскливо поглядел вслед удаляющимся людям, горестно затрубил, шумно развернулся и побежал обратно. Втянувшись в темп, бегуны некоторое время не замечали его отсутствия и продолжали увлеченно бежать, но скоро чаща поредела, и тут показался полуразрушенный остов древнего строения.

   - Это и есть храм? - отдышавшись, спросил проводника Форидж. Он мысленно прикинул размеры подвалов и остался доволен.

   - Да, сагиб, - согласился тот. - Он самый и есть. Святое место!..

   К святому месту вела тропа, по которой вприпрыжку сновали большие черные пауки, а само святилище было опутано густой сетью лиан. Откуда-то из пристройки - на вид еще более древней, чем сам храм - вышел старикашка в оранжевом хитоне с мелко трясущейся от старости верхней челюстью. Прикрыв ладонью от солнца слезящиеся глаза, он кротко смотрел на приближавшихся к нему золотоискателей.

   - Где золото, старый банан?! - мешая суахили и хинди, кричал Форидж, подталкивая старика ко входу в подвал. - Капитан, организуйте вынос, а вы, Фоше, займитесь учетом.

   Перепуганный смотритель упирался и идти в подвал решительно отказывался. Форидж рвался к сокровищам, но старик этого явно не понимал. Он что-то лепетал, размахивал руками и даже умер, но Фориджа переубедить не смог.

   Запалив факелы, кладоискатели спустились в подземелье. На свет сразу же сбежалась уйма черных пауков. Брызгая ядом, они шипели, таращили многочисленные фасеточные глаза и активно кусались. Это первым открыл капитан, который упал, сраженный ядом. Черные мохнатые волны жадно сомкнулись над ним, а когда через минуту они разомкнулись, взорам потрясенных людей предстал свежий, выскобленный жвалами скелет. Кроме него в подвале было еще несколько скелетов более раннего происхождения. Золотом и не пахло, если не считать золотого клыка во рту у капитанского черепа. Форидж на ходу выхватил зуб и бросился наружу во главе всей команды.

   У выхода их поджидал бешеный бельгийский слон, которого Форидж тут же застрелил из кольта. Упавшая туша наглухо закрыла выход. Сзади наступали пауки. Форидж попытался отстреливаться, но у него кончились патроны. Он швырнул бесполезный пистолет, отпихнул слона и выскочил, по дороге попав ногой в змеиное гнездо. За ним выскочили и остальные, исключая Мирко Толича, который выяснял отношения с разъяренными кобрами.

   Ну что ж, оставим Мирко объясняться со змеями, а сами снова заглянем в Сан-Диего. Каботажная кампания процветала на освобожденной от конкурентов благодатной гуановой почве. Банковский счет Ван-Ю-Ли и Курочкина настолько возрос, что банк, где он находился, лопнул. Курочкин и Ли прибрали банк к рукам, а воробью на радостях купили самоучитель игры на гавайской гитаре. Денег было некуда девать, и они их никуда не девали. Иван Христофорович теперь покупал к завтраку целых три банана, а Ван-Ю-Ли завел себе лакированные палочки для риса, который уже не размачивали, а варили. В пустовавших прежде комнатах появилась первая робкая мебель. Теперь гуановозы арендовали и пустовавший первый этаж, где они складывали деньги, не умещавшиеся в их банке. Вывеску бывшей пароходной компании Фориджа мстительный китаец самолично прибил в отхожем месте, и каждый раз заходя туда по делам, метко плевал в заглавную букву F.

   В связи с улучшением жилищных условий у Курочкина появилась отдельная комната, в которую он переволок свой старый фанерный чемодан - верный его спутник от Севастополя до Сан-Диего. У него появилась привычка в долгие вечерние часы перебирать содержимое чемодана, воскрешая в памяти блестящие балы, дуэли, упоительные гусарские пьянки и многочисленных женщин, попадавшихся на его долгом жизненном пути. Были в этом чемодане и чисто фамильные реликвии: кольцо с фальшивым бриллиантом изумительно чистой воды, серебряная вилочка из кофейного сервиза бабушки, неизвестно кому принадлежавший орден Андрея Первозванного, запасной нательный крест, револьвер, пачка презервативов, библия и предметы культа, удостоверение личности штабс-капитана Его Императорского Величества первого пехотного полка Хрякова Константина Ильича с дагерротипом Курочкина, бильярдный кий, колода карт с шестью тузами и еще много старой, никому не нужной чепухи.

   При каждом новом переборе Курочкин обязательно находил в необъятном чреве чемодана что-то новое, чему он всегда искренне удивлялся; при этом каждая новая безделушка приводила его в благоговейный восторг, оканчивающийся острым приступом ностальгической ипохондрии. Перед его мысленным взором проплывали тогда решетка Летнего сада, бронзовые купидоны, подобострастное лицо околоточного и непередаваемый вихрь из обрывков сладко-розовых воспоминаний.

   Однажды ностальгия дошла до такой степени, что Курочкин взвыл и так глубоко копнул в чемодане, как до этого он еще никогда не делал. В результате этого самокопания - ибо чемодан давно следовало уже считать частью его самого - на свет была извлечена слежавшаяся тетрадь с двумя целующимися голубками на переплете выцвевшей козловой кожи. На титуле можно было разобрать полустертое золотое тиснение:

КОРВЕТЪ "ШПЕЦРУТЕНЪ"

  вахтенный журналъ

- Стоп, стоп, стоп! - не выдерживает, наконец, любознательный читатель. - Стоп, граждане авторы! Что-то у вас, как говорится, прицел сбился! Где динамизм повествования? Где экспрессия? Где легкость и игривость сюжета? Где поучительные диалоги, где блистательные подвиги; где, наконец, любовь?!

   Молчат авторы. Действительно, нет динамизма. Исчезла легкость. Полностью отсутствует любовь. Что ж, любознательный читатель, ты во всем прав! И ничего нам не остается, как, щелкнув каблуками, хором отвечать:

   - Виноваты! Исправимся! Больше не повторится!

   И, в качестве первой меры перевоспитания и оживления действия, авторы предполагают, к примеру, подсунуть в чемодан Курочкина (пардон, пардон, К. И. Хрякова !) что-либо такое, эдакое! Впрочем, вот:

   В руках князя внезапно оказалась старая бутылка казенной водки с орластой русской этикеткой. Стерев рукавом легкую пыль веков (Прости, любознательный читатель! Увлеклись! Всего лишь десятилетий!), Хряков-Курочкин ловким движением, всплывшим откуда-то из недр памяти, удалил пробку и поднес горлышко к губам!

   Закусив лучшим бананом Ван-Ю-Ли, заметно развеселившийся князь, казалось, сбросил груз лет, расправил плечи и громко пукнул. Насвистывая песенку "желтая луна" (нещадно перевирая мотив), Курочкин, снова превратившийся в Хрякова, твердым гвардейским шагом направился гулять. Путь его волею судьбы пролег через недавно разбитый возле дома китайский садик, где Ван-Ю-Ли на досуге предавался боевым шаолиньским искусствам. Со свистом рассекая воздух стальными ладонями, китаец выполнял сложнейшие акробатические прыжки, круша специально вкопанные для этого столбы из железного дерева.

   Хряков наблюдал за ним, издавая время от времени одобрительные возгласы:

   - Давай, тезка! А ну, еще разок! Левой работай! - при этом не забывая наяривать очередной ван-ю-лийский банан.

   Ван-Ю-Ли был сосредоточен и творил чудеса. Вихрем подлетев к последнему, самому толстому бревну, он отчаянно взвизгнул, размахнулся и шлепнулся носом в пыль, поскользнувшись на небрежно брошенной Хряковым банановой кожуре.

   Хряков снисходительно похлопал его по заднице:

   - Ничего, ходя! Потренируешься еще годика два - я думаю, все у тебя будет нормально, - тут Хряков отхлебнул из бутылки очередную порцию. - А ну, дай-ка я! - Неуловимым движением бывший штабс-капитан скользнул к бревну и с размаху врезал по нему кулаком. Раздался треск, и громадный ствол расщепился по всей длине. Князь, морщась и потирая расшибленные в кровь костяшки пальцев, скомандовал:

   - Вольно! Строевые занятия закончить! - затем икнул и снова приложился к бутыли. - Вот так-то! А теперь, Ю-ли - не юли, к цыганам! Шампанского! Я у! угощаю!

   Широкая русская натура Хрякова разворачивалась, как освободившаяся часовая пружина. Ван-Ю-Ли изумленно следил за перерождением Курочкина; он уже давным-давно не видел его таким и очень рассчитывал более никогда и не увидеть.

   Единственным заведением в Сан-Диего, где пели цыгане, был "Парадиз" - ресторан сомнительной репутации с баснословными ценами - в котором выступала несравненная Джипси Гандон. Цены, впрочем, князя особо не волновали. Купив извозчика, Хряков и Ли немедленно отправились туда.

   "Парадиз" был заведением круглосуточным! Впрочем, читатель, мы не станем утомлять тебя описанием нравов, царивших там - они, ей-богу, везде одинаковы. Скажем только, что после обильных возлияний, надрывных цыганских мелодий и стриптиза, трижды повторенного "на бис", разгоряченный Хряков был полностью очарован упомянутой девицею Гандон. В связи с патологическим обострением великорусской ностальгии Ван-Ю-Ли был поставлен перед твердым решением князя вернуться в Россию - и немедленно! Разумеется, Джипси непременно должна была ехать с ним.

   Ван-Ю-Ли не был бы азиатом, если бы не придумал выход и из этого положения. Требовалось решить задачу контролирования Курочкина и возвращения его, яко возможно, на круги своя. При этом желательно было его, Ван-Ю-Ли, личное присутствие рядом для принятия оперативных решений. И в то же время нежелательно было показать зародившееся недоверие к компаньону и сам факт слежки; равно нельзя было бросать дела по гуановому контракту. Поэтому Ван-Ю-Ли принял соломоново решение (Ли сильно подозревал, что Со-Ло-Мон тоже был китайцем). Впрочем, все по порядку.

   Любознательный читатель! Представь себе лучезарное утро в тропиках, когда жара раскаленного лета смягчена ночным бризом; представь себе веерные пальмы, гордо вздымающие зеленые головы в ослепительное синее небо, нежное море, сливающееся с небосводом где-то далеко-далеко, просыпающийся город и белый пароход у пирса. На борту парохода, впрочем, кто-то уже успел нацарапать углем матерное слово!

   Волны лениво плещут; появляются бродяги, открываются склады и таверны. Читатель, представь себе побелевшие на солнце дома, шум порта и резкие вскрики чаек, запах апельсинов и табака, а над всем этим великолепием - в меру величественные горы!

   Небрежно помахивая порнографическим журнальчиком, Хряков походкой светского льва двигался по палубе вышеупомянутого парохода. Князь был бледен и решителен. На его галантно отставленном локте висела цыганская звезда Гандон, томно жмурясь от блеска океана и предвкушаемых удовольствий. По трапу на борт поднимались последние пассажиры. Среди них выделялась беременная басурманка в молочно-белом бурнусе до пят. Сквозь волосяную паранджу неверно блестели раскосые глаза Ван-Ю-Ли. Китаец успел настолько освоиться с ролью, словно так и родился женщиной. Говорящий же воробей был им оставлен в конторе с неограниченными полномочиями на неопределенный срок - руководить гуановыми работами в отсутствие Курочкина и Ли. Последний ему вполне доверял.

   Хряков, насколько ему позволяла девица Гандон, отдыхал душой и телом. Покусывая отрастающий ус, он гулял по обширной палубе, наслаждаясь положением действительно богатого человека. Пароход шел в Индию; там у князя должна была произойти пересадка на почтовый экспресс до Одессы.

   - Салям алейкум! - приветствовал князя, как равного, встречаясь с ним на палубе, персидский бек из Хорремшехра.

   - Гамарджоба, генацвале! - отвечал ему Хряков, не будучи силен в арабском. - А не выпить ли нам водочки?

   Прекрасно понимая друг друга, мусульманин и атеист отправлялись в бар, сопровождаемые Джипси и замаскированным Ван-Ю-Ли.

   - Котик! - ворковала Джипси, прижимаясь к Хрякову, - котик, твоя кошечка хочет чего-нибудь сладенького!

   - Водки! - заказывал князь. - Клико урожая тридцать второго года, балык, икра, пирожные! Шашлык для моего друга - три порции. Уха стерляжья. Расстегаи. Настоящий черный хлеб. Даме фрукты!

   - Люля-кебаб, - вторил ему бек, - халва, щербет, мороженое! Фаршированный павлин! Позволь, дорогой, я угощаю!

   Что бы ни говорили, ничто не сближает мужчин быстрее, чем совместная выпивка. Где-то к обеду разгоряченный Хряков ловил бека за уши и начинал целовать, а тот плакал и уговаривал Константина Ильича продать ему Джипси в гарем.

   - Кунак! - стонал он. - Коня дам, ружье дам! Кинжал подарю! Визирем будешь! Золота сколько хочешь! Обрезание чик-чик, совсем не больно! Дай Джипси, дорогой!

   - А этого, батоно, не хошь?! - складывал кукиш Иван Ильич. - Хрен тебе обрезание! Русские не продаются!

   - Какая она русские?! - кричал бек. - Она в гарем хочет! Скажи, женщина!

   Джипси томно улыбалась и строила беку глазки. Она никак не могла выбрать, чье состояние больше, и неопределенность положения действовала ей на нервы. Ван-Ю-Ли в углу сверкал глазами через паранджу и невозмутимо пил молоко.

   - Сколько их у тебя в гареме, Ибрагим? - спросил однажды Хряков перса. - Если не секрет, конечно.

   - Двенадцать, уважаемый, - ответил бек. - Зухра, Зульфия, Фатима..

   - И Гюльчатай, - задумчиво закончил Хряков. - Вот что, подарю я тебе тринадцатую, так и быть. Не прыгай, сиди спокойно! Речь идет не про Джипси. Тут по случаю купил я одну! - и дальнейшее он прошептал на ухо персиянину так тихо, что даже бдительный китаец ничего не услышал.

   - О бриллиант моей души! Благодарю, дорогой! - улыбнулся бек. - Ах, как жаль, что ты не правоверный! Аллах да продлит твои дни! А Джипси твоей позволь, я подарю! - с этими словами бек протянул ей массивное золотое кольцо с огромным капским рубином. Забегая вперед, скажем, что именно это кольцо, похоже, и определило выбор цыганки!

   Наконец на горизонте показался берег благословенной Индии.

   - Мангалуру! Подходим к Мангалуру! Стоянка в порту двое суток! - звонко кричал бой-стюард. - Желающие обменять валюту на рупии могут обратиться к капитану!

   Хряков наблюдал, как к переодетому Ван-Ю-Ли быстро подошли два здоровенных евнуха, накинули на него мешок и сноровисто спеленали его по рукам и ногам. Бедный китаец не успел даже пискнуть, как его уже готовили к выгрузке вместе со всем скарбом правоверного бека.

   - Что же, Ли-джан, желаю тебе счастья с новым мужем, - криво ухмыльнулся Хряков и повернулся к Джипси. - Я думаю, он здорово удивится, правда, дорогая? Вернее, они оба удивятся.

   Однако Джипси вдруг выдернула руку.

   - Прости, котик, - холодно сказала она. - Но нам придется расстаться. Это судьба! Она зовет меня, она велит мне следовать за ним! Прощай, я буду помнить тебя всю жизнь! Если, конечно, это тебя утешит. Пока!

   И проклятая цыганка, покачивая бедрами, направилась к победно улыбающемуся персиянину!

   - Вай, не грусти, что такое женщина! - сквозь шум в ушах донеслось до Константина Ильича. - Прости ее, дорогой!

   Ошеломленный Хряков вдруг понял, что офицером российской армии он был слишком давно, и груз лет не так-то легко сбросить; он съежился, ссутулился и отошел в сторону - никому не нужный старикашка с неуемными амбициями и вдребезги разбитым сердцем. Вытащив из кармана свой верный револьвер, он приставил дуло к виску и спустил курок.

   Надо все же отдать должное азиатской предусмотрительности Ван-Ю-Ли: патронов в барабане не было. Хряков, вновь превратившийся в Курочкина, плюнул и, размахнувшись, выбросил пистолет в море.

   Закусив губу, надрываясь, Иван Христофорович выволок на палубу запасной кормовой якорь. Привязав его за шею подтяжками, Курочкин последний раз обвел взглядом рейд, налетевших чаек, снующих пассажиров и столкнул

  якорь за борт. Оказалось, что дно в этом месте было совсем рядом - каких-нибудь тридцать метров. Курочкин последний раз открыл глаза - и чуть не захлебнулся от удивления. Перед ним на дне лежал обросший водорослями переломленный пополам старинный парусный корабль. На борту, крытом позеленевшим медным листом, можно было рассмотреть русскую вязь:

   "ШПЕЦРУТЕНЪ"

   Рядом валялся только что выброшенный князем револьвер.

   Тут же вспомнилась ему тетрадка козловой кожи; тут же всплыла в памяти информация о грузе: золото! Мексиканское золото! Вот, оказывается, где кончил свой рейс легендарный петровский корсар! Курочкин мгновенно снова превратился в Хрякова. В конце концов, он единственный законный наследник этого огромного состояния!

   Гуановые миллионы вмиг поблекли. Теперь ему принадлежал весь мир! И Хряков ринулся наверх!

   В Россию, куда его так властно влекла ностальгия, Хрякову под своей фамилией нельзя было и носу казать. Поэтому в русском посольстве он оформил туристическую визу на свою прежнюю фамилию Курочкин. Некоторое время заняла, правда, добыча драгоценностей со дна и легализация средств на черном рынке (Хрякову не хотелось делиться с индийским правительством); большого мужества потребовал окончательный разрыв с Джипси - коварная изменщица тут же вернулась было, прослышав о баснословных деньгах! В свою очередь, бек, оскорбившись таким поведением, также выдал ей отставку, и цыганке, чтобы не помереть с голоду, снова приходилось подрабатывать благотворительными (в свою, естественно, пользу) сеансами стриптиза и различными бенефисами.

   На границе интуриста Ивана Христофоровича Курочкина, как позарез необходимый государству источник валюты, встречали с оркестром. Симпатичная блондинка с толстой черной косой поднесла ему хлеб-соль; специально приставленный гид-переводчик бойко тараторил ему в ухо по-испански, затрудняя естественное понимание родной речи; Большой театр прислал ангажемент на премьеру балета "Заря революции". Курочкин честно выдержал два дня, потом тайком купил плацкартный билет до Владивостока, сел в поезд и затерялся в необъятных просторах Советского Союза.

   На необъятных просторах СССР царствовала зима. О, долгожданная русская зима! О, морозные узоры на окнах и желтые сосульки под вагоном! Курочкин, часами стоя в тамбуре, взахлеб пил крепко насыщенный никотином воздух родины. Ночью он всматривался в небо, вспоминая забытые созвездия родного северного полушария. Его восхищала некая патриархальная всеобщая родственность пассажиров, уют вагона-ресторана (хоть выучка официантов была ни к черту) и осознание долгожданного возвращения к истокам.

   На второй день, во время остановки в Казани, к Курочкину подошли двое рослых молодых людей в кожаных полушубках.

   - Нехорошо, гражданин, - сказал один. - Придется пройти.

   - Билет сдадите в кассу, - добавил другой. Пассажиры вокруг князя разом поднялись и направились в туалет, который, несмотря на стоянку, почему-то функционировал. Курочкин, вполне представлявший советские порядки, понял, что пройти придется.

   !Следователь казанской прокуратуры Ринат Идинакуев долго и доброжелательно смотрел князю в лицо.

   - Константин Ильич, - сказал он наконец, - мы же с вами интеллигентные люди. Вы все прекрасно понимаете. Органам про вас известно абсолютно все. И было известно с самого начала! Дела ваши швах, запираться бесполезно. Вы - агент иностранной разведки, в прошлом - боевой офицер, эмигрант. Это в любом случае высшая мера. - В руках Идинакуева оказалась пачка фотографий, в которой Хряков узнал себя анфас (с якорем на шее) и в профиль, Ван-Ю-Ли, говорящего воробья, фотокопию гуанового контракта и Джипси Гандон в разных позах.

   - Что вам угодно? - хмурясь, спросил князь.

   - Маленькой помощи следствию, - ответил Идинакуев. - Ни вам, ни мне не нужно бесполезное геройство. Вы подписываете ряд документов и спокойно возвращаетесь к себе в камеру. Мне бы не хотелось, скажем, зажимать вам пальцы дверью, тем более, что это вредит почерку. Поверьте, результат все равно будет один и тот же.

   - Что за документы?

   - Распоряжение о добровольном перечислении всех средств вот на этот счет - раз. Полное признание своей вины - два. И список своей агентурной сети - ознакомьтесь, кстати, с фамилиями, а то может неудобно получиться, - следователь помолчал и добавил. - И пусть совесть вас не мучает, с вами или без вас - эти люди все равно обречены. Как и вы. Просто я хочу избавить вас от лишних мучений, а себя - от неприятной и утомительной работы. Подпишите, Константин Ильич. Кстати, ваши средства пойдут на полезное для родины дело, а вам они уже не понадобятся. Можете, конечно, подумать денек-другой!

   Хряков действительно хорошо знал советские порядки. Он молча посмотрел в открытое лицо следователя, пожевал губами и потянулся за авторучкой.

   Белый лес встретил людей тишиной и густым инеем на ветвях. Служебная полуторка переваливалась в ледяных колдобинах, натужно подвывая мотором. Двое конвоиров молча зябли в своих подбитых ветром шинельках, стискивая стылыми пальцами табельные винтовки. Наконец, мотор заглох, из кабины высунулся гладкий и упитанный лейтенант:

   - Приехали! Выходи!

   Хряков босиком - следователю Идинакуеву пришлись впору его итальянские меховые полусапожки - выпрыгнул на снег, сопровождаемый ударом приклада в арьергардную часть. Неподалеку под сосной снег был нарушен; из комьев мерзлого грунта, занесенных поземкой, торчал ржавый заступ. Хряков понял, что это могила. Его могила. Он выпрямился и, стараясь унять дрожь, подошел к краю.

   - Целься! - скомандовал лейтенант, не вылезая из теплой кабины. Он явно хотел закончить дело побыстрее. - Пли!!

   За секунду до этого Хряков упал в занесенную снегом могилу. Пули визгнули над головой, снег обжег лицо. Из-под снега вдруг высунулась оскаленная медвежья морда: какой-то шатун вздумал было оборудовать себе тут комфортабельную берлогу, пользуясь удобной ямой, а выстрелы и падение Хрякова потревожили зверя. Разъяренный медведь, рыча, метнулся над князем, послышался перепуганный крик лейтенанта "Ходу! Ходу!!!". Взревел, удаляясь, двигатель; хлопнул отдаленный выстрел - и все.

   Константин Ильич Хряков осторожно выбрался из ямы. Никого вокруг не было. Медведя тоже. Резко пахло порохом и мочой. У сосны валялась винтовка с погнутым стволом.

   Ностальгия князя вдруг как-то незаметно прошла - от холода, наверно. Хряков что есть духу босиком рванул в сторону западной границы; он отлично помнил, что где-то в Сан-Диего на одной из улиц все еще стоял старый кирпичный дом, представлявший собой смесь многих архитектурных стилей!



Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru