Давайте выпьем
 

Тайна
I

Он уверял меня, что с детства у него были поэтические наклонности.

  - Понимаешь - я люблю все красивое!

  - Неужели? С чего же это ты так? - спросил я, улыбаясь.

  - Не знаю. У меня, вероятно, такая душа: тянуться ко всему красивому...

  - В таком случае я подарю тебе книжку моих стихов!!

  Он не испугался, а сказал просто:

  - Спасибо.

  Я спросил как можно более задушевно:

  - Ты любишь ручеек в лесу? Когда он журчит? Или овечку, пасущуюся на травке? Или розовое облачко высоко-высоко... Так, саженей в шестьдесят высоты?

  Глядя задумчивыми, широко раскрытыми глазами куда-то вдаль, он прошептал:

  - Люблю до боли в сердце.

  - Вот видишь, какой ты молодец. А еще что ты любишь?

  - Я люблю закат на реке, когда издали доносится тихое пение... Цветы, окропленные первой чистой слезой холодной росы... Люблю красивых, поэтичных женщин и люблю тайну, которая всегда красива.

  - Любишь тайну? Почему же ты мне не сказал этого раньше? Я бы сообщил тебе парочку-другую тайн... Знаешь ли ты, например, что между женой нашего швейцара и приказчиком молочной лавки что-то есть? Я сам вчера слышал, как он делал ей заманчивые предложения...

  Он болезненно поморщился.

  - Друг! Ты меня не понял. Это слишком вульгарная, грубая тайна. Я люблю тайну тонкую, нежную, неуловимую. Ты знаешь, что я сделал сегодня?

  - Ты сделал что-нибудь красивое, поэтичное, - уверенно сказал я.

  - Вот именно. Сейчас мы едем к Лидии Платоновне. И знаешь, что я сделал?

  - Что-нибудь красивое, поэтичное?

  - Да! Я купил букет роскошных белых роз и отослал его Лидии Платоновне инкогнито, без записки и карточки. Это маленькая грациозная тайна. Я люблю все грациозное. Цветы, окропленные первой чистой слезой холодной росы... И неизвестно от кого... это тайна.

  - Так вот почему ты продал свой турецкий диван и синие брюки!

  - Друг, - страдальчески сказал он. - Не будем говорить об этом. Цветы... Из нездешнего мира... Откуда они? Из чистого горного воздуха? Кто их прислал? Бог? Дьявол?

  Его глаза, устремленные к небу, сияли как звезды.

  - Да ведь ты не вытерпишь, проболтаешься? - едко сказал я.

  - Друг! Клянусь, что я буду равнодушен и молчалив... Ты понимаешь - она никогда не узнает, от кого эти цветы... Это маленькое и ужасное слово - никогда. Never-more!.

  Когда мы сходили с извозчика, я подумал, что если бы этот человек писал стихи, они могли бы быть не более глупы, чем мои.

II

Мы вошли в гостиную, и хозяйка дома встретила нас такой бурной радостью и водопадом благодарностей, что я сначала даже отступил за Васю Мимозова.

  - Василий Валентиныч! - воскликнула прелестная хозяйка. - Признавайтесь... Это вы прислали эту прелесть?

  Вася Мимозов изумленно отступил и сказал, широко открыв глаза:

  - Прелесть? Какую? Я вас не понимаю.

  - Полноте, полноте! Кто же другой мог придумать эту очаровательную вещь.

  - О чем вы говорите?

  - Не притворяйтесь. Я говорю об этом роскошном букете!

  Взгляд его обратился по направлению руки хозяйки, и он закричал так, как будто первый раз в жизни видел букет цветов:

  - Какая роскошь! Кто это вам преподнес?

  Хозяйка удивилась:

  - Неужели это не вы?

  Без всякого колебания Вася Мимозов повернул к ней свое грустное лицо и твердо сказал:

  - Конечно, не я. Даю вам честное слово.

  Тут только она заметила меня и радушно приветствовала:

  - Здравствуйте! Это уж не вы ли сделали мне такой царский подарок?

  Я отвернулся и с деланным смущением возразил:

  - Что вы, что вы!

  Она подозрительно взглянула на меня.

  - А почему же ваши глазки не смотрят прямо? Признавайтесь, шалун!

  Я глупо захохотал.

  - Да почему же вы думаете, что именно я?

  - Вы сразу смутились, когда я спросила.

  Вася Мимозов стоял за спиной хозяйки и делал мне умоляющие знаки. Я тихонько хихикал, смущенно крутя пуговицу на жилете:

  - Ах, оставьте.

  - Ну конечно же вы! Зачем вы, право, так тратитесь?!

  Избегая взгляда Мимозова, я махнул рукой и беззаботно ответил:

  - Стоит ли об этом говорить!

  Она схватила меня за руку.

  - Значит, вы?

  Вася Мимозов с искаженным страхом лицом приблизился и хрипло воскликнул:

  - Это не он!

  Хозяйка недоумевающе посмотрела на нас.

  - Так, значит, это вы?

  Лицо моего приятеля сделалось ареной борьбы самых разнообразных страстей: от низких до красивых и возвышенных.

  Возвышенные страсти победили.

  - Нет, не я, - сказал он, отступая.

  - Больше никто не мог мне прислать. Если не вы - значит, он. Зачем вы тратите такую уйму денег?

  Я поболтал рукой и застенчиво сказал:

  - Оставьте! Стоит ли говорить о такой прозе. Деньги, деньги... Что такое, в сущности, деньги? Они хороши постольку, поскольку на них можно купить цветов, окропленных первой чистой слезой холодной росы. Не правда ли, Вася?

  - Как вы красиво говорите, - прошептала хозяйка, смотря на меня затуманенными глазами. - Этих цветов я никогда не забуду. Спасибо, спасибо вам!

  - Пустяки! - сказал я. - Вы прелестнее всяких цветов.

  - Merci. Все-таки рублей двадцать заплатили?

  - Шестнадцать, - сказал я наобум.

  Из дальнего угла гостиной, где сидел мрачный Мимозов, донесся тихий стон:

  - Восемнадцать с полтиной!

  - Что? - обернулась к нему хозяйка.

  - Он просит разрешения закурить, - сказал я. - Кури, Вася, Лидия Платоновна переносит дым.

  Мысли хозяйки все время обращались к букету.

  - Я долго добивалась от принесшего его: от кого этот букет? Но он молчал.

  - Мальчишка, очевидно, дрессированный, - одобрительно сказал я.

  - Мальчишка! Но он старик!

  - Неужели? Лицо у него было такое моложавое.

  - Он весь в морщинах!

  - Несчастный! Жизнь его, очевидно, не красна. Ненормальное положение приказчиков, десятичасовой труд... Об этом еще писали. Впрочем, сегодняшний заработок поправит его делишки.

  Мимозов вскочил и приблизился к нам. Я думал, что он ударит меня, но он сурово сказал:

  - Едем! Нам пора.

  При прощании хозяйка удержала мою руку в своей и прошептала:

  - Ведь вы навестите меня? Я буду так рада! Merci за букет.

  Приезжайте одни.

  Мимозов это слышал.

III

Возвращаясь домой, мы долго молчали. Потом я спросил задушевным тоном:

  - А любишь ты детскую елку, когда колокола звонят радостным благовестом и румяные детские личики резвятся около дерева тихой радости и умиления? Вероятно, тебе дорога летняя лужайка, освещенная золотым солнцем, которое ласково греет травку и птичек... Или первый поцелуй теплых губок любимой женщи...

  Падая с пролетки и уже лежа на мостовой, я успел ему крикнуть:

  - Да здравствует тайна!



Рейтинг@Mail.ru