Давайте выпьем
Ростовская мебель
 

Дворничиха на балконе
   Разбудил Штукина странный звук. На балконе явно  скреблись,  хотя  на зиму было заклеено в лучшем виде. Значит, попасть на балкон могли только с улицы. Как это с улицы, когда пятый этаж? Может, птичка шаркала ножкой в поисках корма? Воробей так греметь лапами никогда бы не стал...  "Цапля, что ли? - туго соображал со сна Штукин, - сейчас я ей врежу прямо  в ..." Он никогда не видел цаплю, поэтому смутно представлял,  во  что  ей можно врезать. Штукин подошел к балкону и долго тер не  хотевшие  просыпаться глаза: за стеклом вместо цапли скреблась крохотная  дворничиха  в желтом тулупе. Ломиком била лед, веничком посыпала из  детского  ведерка песком. Штукин, разом проснувшись, с хрустом отодрал заклеенную на  зиму дверь и заорал:
   - А ну брысь! По какому праву скребетесь, гражданка?!
   - Это мой долг! - сладко распрямилась дворничиха. - Уменьшается травматизм на балконах, рождаемость приподнимается. А то жить некому.
   - Чего? Вы б еще на крыше песком посыпали! Люди ноги ломают  не  там, где вы сыпите! Ироды! - свирепел окоченевший Штукин, кутаясь в  домашние трусы.
   - А кто вам мешает ноги ломать, где посыпано? - дворничиха  заглянула в комнату. - Ох ты! Где ж такую грязь достаете? Не иначе жилец  тут  холостой! Так и быть, песочком посыплю. - Она щедро сыпанула из ведерка на пол. - Хороший паркетик, вьетнамский! Его песком лучше, а солью разъесть может. Вот в сороковой пол посолила, как попросили, а  то  у  них  тесть пьяный подскальзывается. Так верите, нет,  -  весь  паркет  белый  стал! Соль, что вы хотите! Зато тесть пить бросил. Не могу, сказал, об соленый паркет бить челом, подташнивает! И не пьет третий день! Представляете? - Дворничиха захлопнула дверь на балкон и потопала на кухню, по дороге посыпая песком. - От холода содрогаетссь или от страсти? Я  женщина  честная, пять благодарностей. А вы сразу в трусах. Сначала чаю поставлю.  Ух ты! У вас брюква имеется! Сделаю яичницу с брюквой. Это полезно.  А  для мужчины вообще! Скушаете и на меня бросаться начнете! А зовут меня Мария Ивановна!
   Как ни странно яичница с брюквой оказалась приличной, к тому же  Штукин опять не поужинал.
   - Ну вот, накормила. Это мой долг. Пожалуй, пойду, пока с  брюквы  на меня не набросились! - Мария Ивановна шагнула к балкону.
   - Нет, нет! Прошу сюда! - Штукин галантно распахнул дверь. И тут, как нарочно на площадку выскочила соседская собака с хозяином  и  замерли  в стойке, принюхиваясь в четыре ноздри, не сводя глаз с дикой пары: Штукин в трусах и румяная коротышка в тулупе. Покраснев до колен,  Штукин  захлопнул дверь:
   - На ровном месте застукали, сволочи!
   - По-моему, вы меня опозорили, - прошептала дворничиха.
   - Чем же это? Вот вы меня опозорили, факт! Как докажу, что между нами ничего не было, как? Раз ночью в трусах рядом с бабой, -  скажут,  развратник!
   Дворничиха, сыпанув под себя песку, грохнулась в полный рост и  зарыдала. Крохотная такая дворничиха, а ревела как начальник РЖУ.
   Опасаясь, что ворвутся собаки с соседями, Штукин, нагнувшись к  лежащей, одной рукой гладил дворничиху по голове, второй сжимал ее горло:
   - Тихо! Миленькая моя! Заткнись! Люди спят! Что  теперь  делать?!  Не жениться ведь...
   Мария Ивановна, оборвав рев, вскочила и, шмыгнув носом, прошептала:
   - Я согласная на замужество. Ой, полпятого! Скоренько  спать!  Теперь это наш долг! Да вы еще после брюквы! Я вас опасаюсь! -  дворничиха  хохотнула и, скинув тулуп, прыгнула в постель, где исчезла.
   Как бы вы поступили на месте Штукина? Устроить  в  пять  утра  жуткий скандал, соседей порадовать? Глупо. Штукин, как воспитанный человек, решил по-хорошему лечь с дворничихой, а вот  утром  выставить  невесту  за дверь, чтобы ноги ее не было!..
   Он проснулся полвосьмого от звонка будильника. Оказалось, Марья  Ивановна ушла по-английски, не попрощавшись, прихватив с  холодильника  десять тысяч.
   Ложась спать полпервого, Штукин снова заклеил дверь на балконе, радуясь тому, что свободен, но чуточку было и жаль. Дворничиха  хоть  и  небольшая, но оказалась на редкость вся миловидная.
   В два часа ночи с балкона настойчиво постучали. Штукин  проснулся  и, проклиная всех дворников мира, отодрал свежезаклеенную дверь. Марья Ивановна подпрыгнула и повисла на шее:
   - Волновались, что не приду? Сейчас яишенку с брюквой  изображу,  потерпите.
   И Штукин начал терпетъ.
   Марья Ивановна ежедневно устраивала генеральные уборки. Жилье блестело, сверкало, и казалось Штукину, что он не дома, а в гостях и все время тянуло уйти. Марья Ивановна готовила всевозможные блюда,  обязательно  с брюквой, очень полезной для мужчин, а сама по ночам исчезала с  ведерком песка, говорила: пошла по балконам.
   - Береги себя! - бормотал вслед Штукин, в глубине души надеясь на чудо, вдруг сорвется с балкона и вниз! Но увы,  Марья  Ивановна  соблюдала технику безопасности и каждый раз возвращалась цела, невредима. Мало того, на пасху привезла откуда-то пару родителей.
   - Не обращайте внимания, они тихие, им недолго осталось, потерпите.
   Старики смущенно лузгали семечки, привалившись к тахте. Старость надо уважать, куда денешься? Пусть живут, тем более много места не занимают.
   Тесть относился к Штукину уважительно. Когда тот садился за диссертацию, тесть залезал на стол, располагался под лампой и, посасывая трубочку, крутил головой: "Ну ты, грамотей!" Курил тесть собственный  самосад, на редкость вонючий и стойкий. Поначалу Штукин кашлял до слез, но постепенно привык, и без этого запаха ему не  работалось.  Теща  попалась  на редкость болтливая, все рассказывала, как в детстве упала  в  колодец  и оттого не росла. Рассказывая, теща ревела. А поскольку у нее  был  крепчайший склероз, отревевшись, начинала историю заново. И так каждый день. Откуда она брала столько слез, одному богу известно!
   Тесть был мужиком хозяйственным. Спали все на одной и той  же  тахте, но старики в ногах - поперек. Чтобы не смущать молодых, тесть  смастерил фанерный щит с фигурной резьбой и укреплял его на ночь. Штукину приходилось подтягивать ноги, но куда больше неудобства доставлял  храп  стариков, слаженно высвиставших до утра что-то похожее на "Эй, ухнем!"
   Как честная женщина, Марья Ивановна ровно через девять  месяцев  принесла двух малышей. По правде говоря, они не столько были похожи на Штукина, сколько на Гвоздецкого, циркового акробата, который жил двумя балконами выше. Но детишки, чьи бы ни были, всегда в радость, пока не  знаешь, в кого они вырастут.
   Мальчишки пошли, очевидно, в мамочку. Еще шепелявить толком  не  научившись, они самозабвенно играли в дворников.  Поднимали  пыль  детскими метелками, пол посыпали песком, протирали все тряпкой, в которую превратили трусы отца, и орудовали так весело, что Штукина тянуло броситься из окна. Он надеялся, пацаны все уберут,  выметут  и  успокоятся.  Но  теща обеспечивала фронт работ. Бедняга роняла и била что попадалось под руку, да еще поливала слезами, бубня бесконечную  сказку  с  колодцем.  Малыши ползали за старушкой как грузовички за снегоуборочной машиной и без конца убирали...
   Марья Ивановна радовалась: "Если бы не дети, была  б  кругом  грязь!" Штукин возражал: "Если бы не мать твоя, убирать было бы нечего!"
   По ночам Марья Ивановна заставляла гладить свой круглый животик,  она опять кого-то ждала.
   В назначенное время Марья Ивановна принесла новую двойню. Вместо чепчиков детские головки украшали сияющие медные  касочки.  "Чувствует  мое сердце, будущие пожарники!" - гордо сказала Марья Ивановна.
   Сердце Штукина сжалось. Он понял: скоро придется проявлять отвагу при пожаре.
   - У-тю-тю! - сделал он козу малышам и тут  же  ударили  в  живот  две струи. "И правда, пожарники!" - подумал он с ужасом.
   Дети сейчас растут быстро, пожарники тем более. Как следует  не  умея ходить, они стремительно ползали на карачках, завывая пожарной  сиреной, из клизмочек поливая понарошку загоревшийся дом, но при этом  на  полном серьезе норовили выкинуть в окна, спасти уцелевшее от пожара  имущество. А тут еще тесть по рассеянности кидал горящие спички прямо на  пол.  Как говорится: "Туши, - не хочу!".
   Марья Ивановна опять ликовала: "Без детишек сгорели б дотла!"  Штукин хотел возразить: "Без поджигателя тестя, ничего бы не  загорелось!",  но смолчал, понимая, что скажет бестактность. Наверно, все, что не  делается, все к лучшему, но почему за точку отсчета берут всегда  худшее?  Конечно, относительно пепелища, все хорошо!
   Под Новый год Марья Ивановна принесла детям подарки: дворникам - подростковые металлические ломы, пожарникам - югославские пенные  огнетушители.
   - На кой черт огнетушители? - испугался Штукин.
   - Здравствуйте! - обиделась Марья Ивановна. -  Югославских  нигде  не достать! От них пена гуще и аромат крепче!
   В ту же ночь Штукин в этом смог убедиться. Проснулся весь в пене. Она была густая и ароматная. Вокруг подыхали со смеху дети, корчилась от хохота Марья Ивановна. И Штукину вдруг стало смешно и легко.
   В эту ночь, всласть наглотавшись пены, Штукин,  как  говорят,  второй раз родился, а, может, первый раз умер. Проснулся он другим человеком. У всех жизнь примерно одинакова, но одни считают, что живут в  сумасшедшем доме, а другие в сумасшедшем доме сидят и чувствуют себя как дома. Важно найти точку, с которой не страшно смотреть...
   Детишки и вправду забавные, не бездельники, наоборот, с утра до вечера убирали, тушили пожары,  вытаскивали  Штукина  из  огня,  делали  искусственное дыхание, а он тихо лежал, размышляя о том, что искусственное дыхание, если кто понимает, ничуть не хуже естественного. А тут еще дети играючи раскидали по комнате диссертацию,  тесть,  естественно,  выронил спичку, листы само собой загорелись, но обошлось. Потушили и  вымели.  В доме стало чище на одну диссертацию.
   - Все равно бы не дописал! Черт с ней! Все, что не  делается,  все  к лучшему! - облегченно вздохнул Штукин, сделал из  уцелевшего  титульного листа самолетик и пустил в окно.
   В семье наступил мир и покой.  Редкие  скандалы,  правда,  случались, когда пожарники сцеплялись с дворниками. А все потому, что дворники  нарочно загромождали мусором запасные выходы! Они,  как  орали  пожарники, должны быть свободны на случай эвакуации тел! Членораздельно они  выкрикивали одно слово "эвакуация". Мальчишки дрались до крови, до слез. Развести их могла только милиция. Так что Марья Ивановна очень кстати  принесла к тому времени двух, как она сказала с гордостью, "будущих милиционеров". Вместо сосок во рту у них торчали свистки, они непрерывно свистели.
   Оказалось, что свистя, дети растут очень быстро.  В  один  прекрасный день милиционеры расчертили пол мелом. Переходить можно было  только  по пешеходным переходам. Пару раз, когда, казалось, никого нет, Штукин  перебежал в неположенном месте, но был остановлен свистком. Маленький  милиционер вылез из-под стола и провел беседу: "Жизнь дадена один раз, - с трудом выговаривал он, - а вы перебегаете в неположенном месте! Или жить надоело?"
   Штукин аж прослезился. Разве посторонний милиционер так душевно поговорит? Штрафанул бы и все! Свой родненький милиционер, - другое дело! Он сунул сыну конфетку, но тот замотал головой, мол, на работе нельзя.
   Растроганный Штукин по зеленому сигналу светофора пошел в  туалет.  У двери ему козырнул второй милиционер. Отдав  честь,  заикаясь,  спросил: "По-по как-какому вопросу?"
   - По личному. Разрешите идти?
   - И-идите! По личному не б-более трех минут. Потом я стре-ляю!
   Маленький мильтон вынул из кобуры игрушечный пугач.
   Через неделю Штукин заканчивал свои личные дела за минуту до  выстрела. "Действительно, глупо провести лучшие годы свои в туалете, ведь  живем один раз", - думал он и до посинения читал выписанный Марьей Ивановной журнал "Вопросы философии". Он ничего не понимал, но  уровень  непонятных вопросов был настолько высок, что Штукин чувствовал себя в чем-то философом, и это было приятно.
   Однажды тесть заявил, что скоро подъедет свояк с тремя пацанами, поскольку у них в Полтаве сильно стесненные условия жизни. А здесь  свободного места навалом. Штукин подумал и решил: "Действительно, метраж  позволяет!".
   Иногда знакомые пытались прийти к Штукину в гости. Но не тут-то было! Из-за двери на замках и цепочках милиционер спрашивал пароль. А из  посторонних кто ж его знал! Самому Штукину приходилось непросто: пароль был утром - один, днем - другой, а к вечеру пароль на всякий случай еще  раз меняли. Слава богу, малыши знали всего шесть паролей, и, перечислив  их, Штукин запросто угадывал нужный.
   Спал Штукин абсолютно спокойно. Даже не проверял, закрыта  ли  дверь. Зачем? Ведь кто-то из милиционеров дежурил в засаде. Правда, ночью  случались проверки. Светили фонариком в глаза, шепелявили: "Папа, ваши  документы?" А у Штукина под подушкой паспорт. Он его р-раз! А ему:  "Извините, можете спать!" И Штукин тут же проваливался в  сон,  радуясь,  как все устроилось. Одному в жизни страшно, а когда кругом свои, - ни черта! Свои дворники, милиционеры, пожарники, да еще Марья Ивановна,  задумчиво поглаживала живот, кого-то снова ждала. Глядишь, после брюквы эскадрилью летчиков  принесет!  Значит,  и  сверху  будут  свои...  Словом,  Штукин чувствовал, что живет, наконец, как у Христа за пазухой. Если не глубже.


Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru