Давайте выпьем
Ростовская мебель
 

Жили-были два соседа
   Толстой признавался: "До пяти лет я узнал больше, чем за всю  жизнь". К сожалению, писатель был прав. Более того,  к  пяти  годам  становишься тем, кем остаешься до конца дней.
   Моему сыну четыре года шесть месяцев. В этом маленьком таракане я вижу отчетливо взрослого таракана, похожего на меня, выполненного в  масштабе один к пяти. Как уместились в крошечных генах мои серые глаза, разлет ушей, прямой нос, будущие размеры которого  не  вызывают  сомнений?! Даже мизинец левой ноги согнулся, как у меня! Жена подолгу  разглядывает сына, хочет найти что-то свое, но ее гены рядом с моими всего лишь  свидетели. Более того, в гене помимо внешности чудом уместился и мой характер, уместился целиком со всеми крупными недостатками. Дети играют,  возятся, - он стоит и внимательно смотрит. Заберут игрушку, - молчит.  Побежали наперегонки, - он пошел. Ест все подряд, не пережевывая. Просыпается с трудом, одевается медленно и кое-как. Любит листать книжки с картинками, читать не хочет, хотя знает все буквы, кроме "ы". Слух  у  него абсолютный. Как и у меня. Абсолютный ноль. Когда я запеваю, он  подтягивает, - жена плачет. А нам нравится петь так. Мы чувствуем, как врем мелодию, но внутри нас она звучит правильно, и мы слушаем то,  что  внутри нас.
   Жена заявляет: "Это твой сын, моего там нет ничего. Если  не  хочешь, чтобы вырос еще один бездарь, - займись им. Из тебя  ничего  путного  не выйдет. То, что не смог сделать с собой, - сделай с ним. Из  него  можно лепить все что угодно. Но после пяти лет будет поздно!"
   Я смотрю на него и думаю: "Что же из тебя вылепить, пластилин  сероглазый? Мыслителя роденовского? Будешь ли ты тогда счастлив?" Если  честно, мне лень лепить. Я вообще лентяй. Работать не  люблю.  Ухаживать  за женщинами не люблю. Я все могу, но лень. Я люблю  взять  свежую  газету, налить стакан крепкого чая, положить три ложки сахара, сделать бутерброд с сыром, причем масло - толсто. Сигареты и спички - рядом, чтобы, кончив жевать, сразу закурить. При этом читать газету. Спорт и  юмор.  Спорт  - единственное, что меня волнует, а юмор кажется глупым, и по сравнению  с ним я кажусь себе умным. От жевания с чтением получаю удовольствие, хотя оно однообразно, только сыр бывает то свежий, то несвежий. Вот и сын вырастает и будет получать удовольствие от сигареты с газетой и сыром. Но, с другой стороны, он мой сын! И, черт знает почему, хочется, чтоб он был лучше других детей! Это бьет по моему самолюбию! Когда бьют меня, -  самолюбия нет, бьют его, - появляется самолюбие!
   Когда в магазине радостно говорят: "А ваша очередь прошла!" - я молча иду занимать снова. Я знаю, надо, багровея, заорать на их родном  языке: "Не твое дело! Второй раз занимать дураков нет!" -  и,  толкнув  плечом, влезть, взять без очереди. И они промолчат. Я  знаю:  они  промолчат!  У очереди свои законы. Чем ты воспитанней, тем дольше стоишь,  тем  меньше получишь, и наоборот, чем ты наглей, тем больше шансов. Когда-то в юности окрики посторонних людей бесили меня. Но  я  старался  подняться  над унижением, уговаривал себя: они не стоят того,  чтобы  связываться.  Все равно не докажешь, что я лучше, а они хуже! Унизить меня  становилось  с годами все сложней и сложней. А чтобы успокоить  себя,  требовалось  все меньше времени. Потом я вообще перестал реагировать на оскорбления. Научился делатъ вид, будто оскорбляют-то не меня! И кажется,  сегодня  унизить меня невозможно. Я стал выше любых унижений. Или ниже.  Важно,  что мы оказались в разных плоскостях и не соприкасались. Но чем меньше задевало плохое, тем реже трогало и хорошее. Внутри, очевидно, отмирали  какие-то клетки, разрушались органы чувств.
   Но когда отбирают игрушку у сына, и он, растерянно улыбаясь, смотрит, как ватага мальчишек с криками раздирает его машинку на части, я с  ужасом понимаю, какая в его маленьком мозгу происходит лошадиная работа! Он говорит себе: "Они поиграют и отдадут. А если не отдадут, - машина  старая, я с ней наигрался..." Но мозг еще недостаточно гибок. Сын не  верит в то, что думает, - и на глазах выступают слезы обиды. И тут  я  взрываюсь! Мне вдруг становится больно, и кажется, меня ни разу так не  унижали. Я бросаюсь на мальчишек, вырываю машину, раздаю подзатыльники. Потом хватаю за руку сына, зная, что делаю больно, но нет сил разжать  пальцы. Он орет, а я сквозь зубы шепчу: "Болван! Почему молчишь, когда  забирают игрушку?! Почему не треснул по шее?!" Я понимаю: эти слова мог бы не раз сказать самому себе, но окаменел,  а  сын  стал  наглядным  пособием.  Я чувствую в нем себя, а в себе - его.
   И я решил обучить его боксу, объяснив, что бить первым  нехорошо,  но вторым обязательно. В юности я занимался боксом, меня били, и  я  помню, как это делается. Я становлюсь на колени, чтобы он был не  намного  ниже меня, показываю боксерскую стойку и учу бить себя. Как и я, он не  любит бить людей, предлагает пойти почитать. Я злюсь, узнавая в  нем  себя,  и кричу: "Бей!" Он хнычет  и  бьет,  сначала  робко,  неумело,  потом  все сильней и точней!
   "Бей!" - кричу я, чувствуя ненависть к себе за то, что я  вырос  бездарным.
   "Бей! Сила удара в его скорости!" - повторяю я  чьи-то  слова.  И  он проводит прямой правый в голову, да так, что из моих глаз сыплются  искры.
   "Бей! Бей за то, что не нашел в себе силы стать тем, кем мог бы!  Бей этого никчемного человека!" Крюк снизу - и я на полу. Нокаут!  Сын  возбужденно топает ногами: "Папа вставай! Давай еще!" Я приподнимаюсь -  он бьет. Сильно и точно. Глаза горят, он почувствовал вкус крови - он прекрасен, наконец-то это не мой сын!
   "Бей!!" И он бьет. Пару раз со злости я даю сдачи,  но  он  вошел  во вкус и боли не чувствует.
   Теперь сын,  приходя  из  садика,  кричит  воинственно,  как  индеец: "Бокс!"
   Чтобы он не вырос лежебокой и, как я, не проспал жизнь, каждое утро я начал подымать его в семь утра, делать с ним гимнастику, поражаясь эластичности детских косточек.
   Чтобы он не простужался так часто, как я, после гимнастики  принимаем душ. Горячий - и резко холодный! Задыхаясь от холода и восторга, сын хохочет, топочет ногами, пока я растираю его повизгивающее тельце,  согреваясь сам. Странно, после этой процедуры я чувствую себя целый день бодрым.
   Когда он при мне профессионально ударил девочку и назвал ее  "дурой", мы провели беседу. "Бить девочек нехорошо. Они вырастут, станут  мамами, у них будут такие же мальчики, как ты. Девочек надо уважать,  защищать". Он насупился и сказал: "Ты сам кричал на маму,  назвал  ее  дурой,  тебе можно?" Пришлось перестать называть жену дурой, разговаривать с ней вежливо, мыть посуду и пол, чтобы у сына выработать джентльменские  навыки. Не знаю почему, но жена после этого начала относиться ко  мне  иначе,  и временами кажется, что она снова та нежная девушка, в которую я влюбился семь лет назад.
   Другие дети шпарят наизусть всего "Мойдодыра"! Этот не может по памяти связать двух слов!.. Как, впрочем, и я. Когда меня знакомят с кем-то, я мгновенно напрочь забываю имя и потом мучительно жду, когда к нему обратятся и назовут, чтобы вспомнить и тут же забыть.
   Пришлось учить с ним стихи. Читаю ему: "Жили-были два соседа, два соседа-людоеда. Людоеда людоед приглашает на обед..."  Повтори!  Ну?!"  Он пытается разжать пальцы, слепленные пластилином, и  говорит:  "Жили-были два человека. Одного звали людоед, второго сосед..." Он все рассказывает своими словами, хоть ты его убей! Зато я теперь  запросто  отбарабаниваю всего "Мойдодыра", "Муху-цокотуху", а "Федорино горе" я,  несколько  выпив, исполнил перед гостями, чем вызвал восторг! Теперь меня могут  знакомить с кем угодно! Недавно я запомнил с первого раза такое  словосочетание, как Феофил Апполинарьевич Кукутузов!
   Чтобы он клал вещи на место, пришлось показать, как это делается личным примером. Теперь у нас дома образцовый порядок, и я  сам  знаю,  где мои носки, а где записная книжка...
   Прошел год, и я с уверенностью могу сказать, что занимался  сыном  не зря! За год я стал другим человеком. Появился цвет лица. В конце  концов появилось лицо. В том, как я стал одеваться,  двигаться,  разговаривать, появилась уверенность в себе. Почувствовал я это потому, что на меня начали смотреть женщины, а они это чувствуют, как никто.
   Недавно в троллейбусе дал хулигану по морде, чего не  делал  лет  десять. Иначе поступить я не мог, со мной был сын. Кстати, удар  получился великолепный!
   К вечеру я чувствую усталость от того, что сделал за день,  а  не  от того, что ничего не сделал. Отношения с женой временами приобретают чуть ли не первозданную прелесть. Оказывается, жить интересно! Наконец  стало некогда. Я не успеваю сделать то, что хочу. А хочу много. Поэтому, скажу честно, заниматься сыном теперь некогда. Да к тому  же,  когда  человеку пять лет, его не переделаешь! Он по-прежнему сторонится детей, не  хочет читать, хотя знает все буквы, включая "ы". Но меня это не волнует. Я занят собой. Надо столько успеть, а времени осталось гораздо меньше, чем у моего сына.
   Но я за него спокоен. Когда-нибудь и у него будет сын. Я уверен,  что с моими генами в сына вошло самолюбие. Он наверняка захочет  сделать  из своего сына человека. И тогда станет человеком сам. А пока пусть живет.


Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru