Давайте выпьем
Ростовская мебель
 

Соавторы
   А. Ширвиндту

   Этой истории почти двадцать лет.
   Если сегодня перед Шурой не устоит ни одна уважающая себя женщина, то тогда перед ним не мог устоять и ни один мужчина. Я в том числе.
   Мы были немного знакомы, и вдруг во время гастролей Театра  сатиры  в Ленинграде звонит Александр Анатольевич и говорит: "Приходи, есть разговор!" Я обалдел. Звонок Ширвиндта уже делал меня знаменитым.
   Я влетел в гостиницу "Октябрьская". Шура сидел в  кресле  с  трубкой, по-моему, в халате и сказал дословно следующее: "Хватит заниматься  херней, пора писать пьесу!"
   Сказано было доброжелательным тоном, но мне  инстинктивно  захотелось щелкнуть каблуками, рявкнуть: "Служу Советскому Союзу!" и броситься  писать пьесу. Раз сам Ширвиндт сказал: "Пора писать пьесу" - значит, никаких сомнений в том, что я ее напишу, у меня не возникло.
   Вдохновение, внушенное Шурой, распирало. Я вывел на бумаге магическое слово "пьеса". И началось торжество искусства  над  разумом.  Никогда  в жизни мне не писалось так легко.
   Прелесть пьесы, в отличие от рассказа, в том, что она готова вместить ваш жизненный опыт целиком. А двадцать лет назад опыт у  меня  еще  был. Вдохновение, помноженное на отсутствие мастерства - колоссальная  движущая сила. И, поверьте, никаких мук, одно творчество.  Сто  страниц  было позади, а я еще не поделился и пятой частью жизненного опыта.
   С трудом оторвавшись от пьесы на 126 странице, я позвонил Шуре,  сказал: "Все готово, отправляю почтой".
   Само собой - ценная бандероль, заказная,  трижды  завернутая,  вся  в клее и сургуче. Не дай Бог пропадет! Ведь  гениальное  крадут  в  первую очередь.
   Через неделю пришел ответ от Шуры. В письме он мягко журил, предлагал продолжить сотрудничество и просил, если  можно,  сократить  наполовину. Сам Ширвиндт просит сократить!
   Я размахивал письмом перед друзьями с гордостью ворошиловского стрелка, награжденного буденовской саблей.
   И снова бессонные ночи. Измучившись, я с трудом ужал материал со  126 страниц до 140.
   Позвонил Шуре, доложил, что окончательный вариант готов.
   Он сказал: "Приезжай!"
   Приехал в Москву. Дом на набережной. Музей-квартира  Ширвиндта.  Я  с восхищением наблюдал как он, добродушно матерясь, отбивается от телефонных звонков, родных, близких, домашних животных. Простой, как все  великие.
   Мы сели в "Ниву", кажется, темно-вишневого цвета.
   - Куда едем?
   - Увидишь.
   Да какая мне разница! Волшебник Шура вез меня  туда,  где  произойдет мгновенное превращение малоизвестного сатирика в крупного драматурга.
   Машина летела. Снег слепил, как будущая слава.
   Красная Пахра. Дача Зиновия Гердта. Ввалился весь в снегу  Дед  Мороз Эльдар Рязанов. За ним другие замечательные люди, которых и в отдельности-то вблизи за всю жизнь не увидишь, а тут сразу.
   Я понял: все пришли на читку моей пьесы.
   Стол был домашний, обильный. В большом выборе спиртные напитки.
   Жена Зиновия Ефимовича спросила, что я буду пить.
   Как драматург, я выбрал "Мартини", который видел в первый раз в  жизни.
   - Белое? Розовое? Драй? Экстра драй?
   Естественно, экстра драй!
   - С чем? Тоник? Сок? Лед?
   - Чистый!
   От волнения я ничего не ел, а только глотал жутко сухой "Мартини".
   Я никогда ни до ни после не видел за одним столом столько  великолепных рассказчиков. Это был словесный джемсейшен. Я бы запомнил  вечер  на всю жизнь, если бы не проклятый "Мартини", который с тех пор  видеть  не могу.
   Просыпался я долго. Вошел вечно свежий Шура и сказал:
   - Вставай, опохмелимся и перекусим.
   Я дрожащими руками достал пьесу.
   Мы сели за стол.
   Шура спросил:
   - Что нового в Питере? Чем живет богема?
   Я ответил.
   Пора было возвращаться в Москву.
   По дороге Шура, не выпуская изо рта трубки,  сказал:  "Если  тебя  не утомило наше сотрудничество, работу над пьесой продолжим. Мы  на  верном пути."
   Ночью в "Стреле" я пытался осмыслить прошедшие сутки.
   С одной стороны, никто моей пьесой не заинтересовался.
   Но с другой стороны, ведь никто и не сказал "прекрати!"  Более  того, Шура произнес волшебное слово "продолжим!"
   И тут почему-то меня начал мучить вопрос об авторских.
   Я слышал: за пьесу полагаются авторские, то есть деньги. А  поскольку пьеса пойдет сразу во всех театрах, то сумма  набегала  нешуточная.  Как делить авторские с Шурой? С одной стороны, вкалывал я, а с другой стороны, вдохновлял меня он. Как поделить вознаграждение, чтобы его  не  обидеть?
   Это была кошмарная ночь. Как все ленинградцы, я страдал синдромом хорошего воспитания. Сочетание щепетильности и боязни остаться в  дураках. Эти два понятия тесно сплелись в  диагнозе  "интеллигентность",  которой гордимся из последних сил, поскольку больше нечем. Если поставить  рядом ленинградца и москвича, невооруженным глазом видна интеллигентность  одного и потому сразу тянет к другому.
   Извертевшись на верхней полке, к утру я принял  максимально  интеллигентное решение: поделить по-братски. Шуре - 47%,  себе  -  53%.  Почему взял себе больше? Прости, Шура. Жена ждала ребенка. А  на  те  гонорары, которые я получал в "Литературке" за фразы, можно было в  лучшем  случае вскоре протянуть ноги.



Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru